PostHeaderIcon Комдив (7)

Глава 4

Ретроспектива. Западный берег Луги, ночь с 11 на 12 августа 1941 года

Через мост младший лейтенант Зуев, командир разведгруппы, решил не идти, чтобы не привлекать внимания. В принципе, немцев в пределах видимости наблюдатели за минувшие сутки не засекли, лишь дважды за день пролетали авиаразведчики, которых отгоняли поднятые с аэродрома в Ястребино истребители, но рисковать не стоило. Реку форсировали вброд, в полукилометре от переправы.

Место было хитрым, ни на одной карте не сыщешь, знакомое лишь местным жителям, которые про него и сообщили. Знает ли об этом противник, известно не было, да последнее и не имело особого значения: песчаное русло все равно не позволит переправить ни автомобили, ни тем более бронетехнику. Это выше по течению, в районе Кингисеппских порогов, дно галечное, теоретически способное удержать многотонный вес, а здесь – нет. Завязнут, не добравшись даже до середины реки, и бери их тепленькими. Собственно, именно поэтому мост в районе Поречья и представляет такую ценность…

Перебравшись на ту сторону, двинулись лесом вдоль дороги. Поставленная командованием задача была проста: разведать, насколько близко к реке подобрались фашисты. А, главное, убедиться, что гитлеровцы не собираются форсировать Лугу этой ночью. В противном случае надлежало немедленно радировать в штаб – в экстренном случае допускалась передача клером, суть – открытым текстом. Ничего сложного с точки зрения семерых опытных бойцов. Десятикилограммовую рацию пер на спине здоровяк Арчеладзе, по совместительству являвшийся радистом группы. Остальные шли, можно сказать, налегке, поскольку вернуться группа собиралась еще до рассвета, и полной выкладки с собой не брали. Двойной боекомплект, по несколько гранат, фляга с водой, два ножа – как без этого - да распиханные по карманам перевязочные средства на случай ранения.   

Несмотря на то, что ночное передвижение по болотистому лесу - весьма сомнительное удовольствие, первые два километра прошли в быстром темпе. После десятиминутного привала, двинулись дальше. Прежним порядком: впереди головной дозор из двух бойцов, затем, выдерживая положенную дистанцию, основная группа - и замыкающий. Прорезавшая лесной массив дорога была пустынна – ни немцев, ни наших, лишь однажды протарахтела в сторону переправы старенькая полуторка, по ночной тишине гремящая всеми своими сочленениями, будто танк. Слабый свет единственной фары едва освещал колею, потому шофер и ехал еле-еле, не рискуя подбавить газу. Поскольку в кузове никого не было, только какие-то накрытые пыльным брезентом ящики, особого значения этому не придали, продолжив путь.

Увы, звук полуночного автомобиля привлек не только советских бойцов. По иронии судьбы, идущие к реке диверсанты из группы лейтенанта Реннера, производящие пешую разведку района переправы, тоже изменили маршрут, двинувшись к шоссе. Никаких диверсий этой ночью гитлеровцы производить не планировали, поскольку захватывать мост должны были их товарищи, переодетые в русскую униформу и вооруженные трофейным оружием. Их же задачей было выяснить, как и какими силами охраняется переправа, где расположены огневые точки и не возникнут ли у камрадов неожиданные проблемы. О результатах разведки следовало доложить по радио, после чего скрытно переправиться на ту сторону Луги и дожидаться начала атаки. В случае необходимости группа была готова ударить с тыла, помогая товарищам завладеть переправой. Второй задачей было разведать, заминирован ли мост, и воспрепятствовать его уничтожению. Потому и вышли в рейд в обычной форме и с привычным оружием. Да и язык противника из всех знал только ефрейтор Горбах, введенный в группу на всякий случай. Перед выходом герр Реннер особо подчеркнул, что самое главное в нынешней ситуации – а до атаки на мост оставались считанные часы, – скрытность, и противник ни при каких обстоятельствах не должен ничего заподозрить. Запоздай грузовик всего на несколько минут (или наоборот, проедь он немногим раньше), разведгруппы просто разошлись бы незамеченными в нескольких сотнях метров друг от друга. Благо передвигаться без единого звука учили их всех, и учили хорошо.

Но судьба распорядилась иначе. И два передовых дозора, советский и гитлеровский, столкнулись буквально лоб в лоб в нескольких десятках метров от дороги. Замешательство не продлилось и пары секунд, и четверо человек, по двое с каждой стороны, схлестнулись в короткой схватке…

Первым опасность заметил рядовой Ивашутин. Отведя в сторону ветку преграждавшего путь куста, буквально в трех метрах от себя разведчик разглядел фигуру врага, боковым зрением тоже заметившего непонятное движение. Взгляды противников на долю секунды встретились. Немец инстинктивно отпрянул назад; Витька, столь же инстинктивно, повторил движение. Стрелять фриц не стал – в его интересах было до последнего сохранять тишину. А вот Ивашутину открывать огонь никто не запрещал: группа находилась на своей территории, и потому выстрел должен был не только предупредить идущих следом товарищей, но и охрану переправы. Впрочем, последнее вряд ли – лес и пройденное расстояние надежно скрадывали любые звуки. Если кто-то из дозорных на мосту и услышит слабое эхо выстрелов, вряд ли придаст этому особое значение…    

«Уйдет, сволочь!» - молнией сверкнуло в мозгу в следующий миг. – «Валить гада, не дать своих предупредить!».

Лицо бойца словно окатило горячей волной выброшенного в кровь адреналина; в ушах кузнечным молотом забухали, все учащаясь, удары подстегнутого опасностью пульса. И Ивашутин, сдавленно выдохнув «атас, Ванька, немцы!», вскинул автомат. Большой палец заученно отключил предохранитель затворной рукояти, заблокированной в заднем, взведенном, положении, а указательный - потянул спусковой крючок...

Фашист, осознав, что отступать и прятаться бессмысленно, неожиданно рванулся вперед; в отведенной в сторону руке тускло сверкнуло лезвие ножа. Но ППД-40 уже коротко рыкнул, ослепив вспышкой дульного пламени обоих, и диверсант, дернувшись всем телом, опрокинулся навзничь, отброшенный ударом пули. Второй из боевой пары, как раз показавшийся из кустов, сдавленно выкрикнул что-то по-немецки и попытался броском уйти в сторону, но на спину ему уже обрушивался предупрежденный криком товарища и выстрелом Сидоров. Витька кинулся к нему, не решаясь стрелять, чтобы не попасть в товарища. Пока продирался сквозь кусты, тот справился самостоятельно – повалив диверсанта, разведчик, как учили, ударил его ножом в правый бок, локтем свободной руки вдавливая голову в прошлогодние листья. Немец, теряя силы, попытался сбросить противника, но было уже слишком поздно, и он замер, конвульсивно суча ногами. Но обрадоваться победе товарища Ивашутин не успел. Прилетевшая с вражеской стороны пуля, опережая гулкий звук винтовочного выстрела, тяжело ударила в грудь, швыряя бойца на землю. Отчаянно хотелось вздохнуть, наполнив легкие, пусть даже и в последний раз, влажным и прелым лесным воздухом, но сделать это отчего-то не удавалось. Грудная клетка, судорожно дернувшись пару раз, замерла, больше уже не опустившись. Широко раскрытые глаза, из которых с каждой секундой уходила жизнь, глядели в видимое сквозь разрывы ветвей бархатное ночное небо, по-августовски звездное…

Метнувшегося к товарищу Сидорова остановила раздавшаяся с вражеской стороны автоматная очередь. Стреляли неприцельно, практически наугад. Не зацепив разведчика, пули, с сухим стуком срезая ветки, подбросили клочья перепревших за зиму листьев, вздыбили влажный дерн. Успев ухватить за шейку приклада оброненный Виктором пистолет-пулемет, он перекатом ушел в сторону, схоронившись под ближайшим кустом. Дав короткую и тоже неприцельную очередь, снова перекатился, меняя позицию. Нужно бы подобрать свою винтовку, но некогда. С немецкой стороны бахнуло еще пару выстрелов, но куда именно стреляли диверсанты, он даже не понял – похоже, в темноте удалось сбить их с толку. Осторожно приподнявшись, Иван попытался рассмотреть хоть что-то впереди: убывающая Луна серебрила окружающие заросли, отбрасывая на землю изломанные, призрачные тени. Нет, ни…

Короткий шорох справа он не столько услышал, сколько ощутил обостренными до наивысшего предела чувствами. Вот только сделать уже ничего не успел: что-то тяжелое, то ли носок подкованного сапога, то ли затыльник приклада ударило в лицо. «Основная группа подошла», - проваливаясь в омут беспамятства, обреченно подумал разведчик. – «Но наши-то где, неужто выстрелов не слыхали?».

Дальнейшие события понеслись в поистине сумасшедшем ритме, с трудом улавливаемым человеческим сознанием. Две разведгруппы, понесшие за несколько секунд первые потери, схлестнулись в короткой рукопашной – стрелять пока никто не решался, боясь попасть в своего. Оставались только ножи и приклады, руки и ноги…

Вот, зло оскалившись и выплевывая сквозь сжатые зубы сдавленные ругательства, бросается на младлея Зуева здоровенный диверсант с клинком в руке. Лейтенант выставляет блок, автоматом отбивая в сторону атакующую конечность, и наносит удар прикладом в живот. Немец складывается в поясе, и Зуев добивает его ударом в основание черепа, пониже среза глубокой каски в матерчатом маскировочном чехле. Короткий, неприятный хруст - и противник распластывается на земле. Но вывернувшийся откуда-то сбоку диверсант захватывает шею лейтенанта локтевым сгибом. Что-то холодное и одновременно огненно-горячее входит между ребрами, сбивая дыхание. Умирать обидно, но несравнимо обиднее то, что он столь бездарно подставился, пропустив нападение… Последним усилием лейтенант все же отпихивает врага и, заваливаясь на бок, выжимает спуск автомата, так и не выпущенного из рук. Короткая очередь бьет по глазам, ослепляя; толчки отдачи отзываются в ране короткой, злой болью. Не промазал: почти теряя сознание, Зуев видит, как падает и фашист – голова неестественно запрокинута, изуродованное ударившими в упор пулями лицо залито черной кровью.

В нескольких метрах сходятся в схватке ефрейтор Дашко и невысокий, под стать коренастому разведчику, фашист. Немец коротко отмахивается «98-К», не столько надеясь на успех, сколько прощупывая врага. Николай легко парирует удар своим карабином. Короткий лязг столкнувшегося оружия – стрелять бессмысленно, противники слишком близко друг от друга. Еще попытка, выпад, удар – и выбитая из рук хозяина немецкая винтовка падает под ближайший куст. Спустя мгновение летит в сторону и карабин ефрейтора – фашист тренирован ничуть не хуже. Остаются только ножи, которые оба выхватывают одновременно. Сдавленное дыхание, мат, оглушающий гул зашкаливающего пульса в ушах. Обмен ударами. Враг неплохо владеет ножевым боем, но и советского диверсанта тоже учили, и учили хорошо. Пятнадцатисантиметровое лезвие НА-40 сталкивается с вражеским клинком, укороченным и обточенным по обеим граням «маузеровским» штык-ножом. Предплечье дергает короткой болью, немец так же сдавленно шипит под нос ругательства: в удар оба вложили немало сил. Еще одна попытка, с тем же результатом.

«А вот так?» - сверкает в мозгу азартная мысль. Быстро присев, Дашко пропускает над головой очередной выпад, и подбивает противника под колено. Диверсант падает; ефрейтор тоже не удерживается на ногах. Ах ты, падла! Н-на, получи! Подкат, левое предплечье принимает на себя удар рабочей руки противника, и «финка» легко входит меж ребер врага.

- С-сука… твою мать… - хрипит тот отчего-то по-русски. На искаженных ненавистью и болью губах пузырится розовая пена, в призрачном лунном свете кажущаяся практически черной. – Ненавижу… падаль большевицкая… акххх…

Но обдумать или даже просто осознать столь странное поведение гитлеровца Дашко не успевает: откуда-то сбоку раздается гортанное «Achtung, Granate!». Спустя долю секунды продублированное отчаянным воплем замкомвзвода:

- Атас, граната! Ложись!

И тут же – гулкий хлопок взрыва. Короткая, бьющая по глазам, вспышка, фонтан выброшенных сгорающим аммоналом тусклых искр, противный визг срубающих ветки осколков над головой. Сдавленные стоны и мат – непонятно, на что рассчитывал бросивший гранату диверсант, но зацепило, похоже, и тех, и других…

Вывернувшийся откуда-то сбоку Евсиков пихает ефрейтора в плечо:

- Живой, Кольша? Цел?

Тот ошарашено мотает головой. Не потому, что контузило, а в смысле, что цел.

- Командир ранен, оттащи его! А я за Сидоровым метнусь, может, живой еще. Уходить нужно, пока эти не очухались! Пригнись!

Припав на колено, сержант дает по кустам недлинную очередь. Существующее в каком-то особом ритме сознание отмечет тусклые отблески вылетающих из затворного окна стреляных гильз, одна из которых ожигает щеку. Кто-то шумно падает в нескольких метрах, стонет на чужом, грубом языке. Впрочем, Дашко это уже не волнует: подхватив потерявшего сознание Зуева подмышки, он с усилием тащит его в темноту, каким-то чудом успев уцепить за ремень собственный карабин. А вот лейтенантского «Дегтярева» не видно, наверное, отправившийся на поиски Сидорова сержант подобрал.

Снова выстрелы, на этот раз из пистолета, звуки ударов и ругань на двух языках. Плохо, что темно – не видно, где враг. И хорошо, что темно – можно укрыться, уйти из прицела. Грохочет автоматная очередь, разведчик узнает характерный шелестящий звук немецкого МП-38/40, пару раз гулко бухает советский карабин. Где-то неподалеку, в сизой от порохового дыма темноте коротко вскрикивает от боли и сочно матерится, поминая в интересных положениях всех фашистских женщин и их непутевых сыновей, Евсиков. Похоже, замкомвзвода тоже зацепило.

- Zurück! Umgruppieren! – немецкого Николай практически не знает, только пару десятков намертво заученных фраз, но две этих коротких команды понимает прекрасно. Назад и перегруппироваться. Значит, сдрейфили, суки фашистские, значит, отходят! Вот и хорошо, замечательно даже. Пусть небольшая, но передышка. Жаль, своих погибших не забрать, придется оставить их в лесу…

Оторвавшись от противника на несколько сотен метров, поредевшая группа ненадолго остановилась. Нужно было оказать помощь раненым – а зацепило почти всех, кого сильнее, кого меньше. В короткой стычке потеряли двоих, Витьку Ивашутина, открывшего счет потерь, и радиста Гурама Арчелидзе, рядом с которым и рванула злополучная граната. Так что разведчики остались без связи – рация приняла на себя основной сноп осколков, придя в полную негодность. Увы, хватило и самому радисту, и оказавшемуся неподалеку лейтенанту Зуеву… Сколько погибло диверсантов, по понятной причине, точно известно не было, но, судя по всему, никак не меньше трех или даже четырех. Не считая раненых, поймавших в темноте свою пулю или осколок, разумеется.

Тяжело ранило только командира группы, получившего в схватке ножевое и осколочное ранения. Обе раны были плохие: вражеский пробил грудь, а осколок гранаты перебил плечевую кость, что сопровождалось сильным кровотечением. Кровь вроде бы удалось остановить; на грудную клетку наложили тугую повязку, используя оболочку медпакета, чтобы предотвратить попадание воздуха в травмированное легкое. Руку кое-как зафиксировали неким подобием лангеты из подручных материалов, от одного вида которой у любого медика волосы бы встали дыбом. В себя лейтенант так и не пришел, хоть и был, как ни странно, все еще жив…

Вырубленный ударом приклада Ванька Сидоров едва не попал в плен – в последний момент его в бессознательном состоянии вытащил на горбу Евсиков, получивший при этом свою пулю в руку. К счастью, «фашистский подарок» прошел навылет, не задев ни кости, ни крупных сосудов, так что жизни сержанта ничего не угрожало. Сейчас Сидоров уже немного оклемался и сидел, прислонившись к древесному комлю. Порой накатывала волнами тошнота, однако рвать больше было уже нечем: все, что было в желудке, он уже выблевал под ближайший куст. Евсиков же, белея в темноте свежей повязкой, старательно делал вид, что ему нисколечко не больно. Поскольку командиру – а сейчас сержант именно им и являлся - слабость показывать не положено.

Еще двое разведчиков, красноармеец Вилен Рогов и ефрейтор Николай Дашко, отделались легким испугом. Парочка синяков и царапин, понятное дело, не в счет – и хуже бывало. Особенно, ежели на других боевых товарищей поглядеть.

Но главным все-таки было не это: Рогов, практически не участвовавший в стычке с диверсантами, поскольку до того шел замыкающим, в последний момент ухитрился захватить пленного! Раненый немец то ли заплутал в темноте, то ли специально стремился отползти подальше от места схватки, но прихватил его разведчик без малейших хлопот и сопротивления. Как выразился, морщась от боли в перевязываемой руке сержант: «экой ты шустрый, боец! Повоевать не успел, зато как трофеи собирать, так первый».

И глядя на возмущенно вскинувшегося Вилена, добродушно пробасил в прокуренные соломенные усы:

- Да шучу я, шучу! Молодец, и как только в темнотище-то сориентировался. Жаль, фриц совсем плохой, вряд ли донесем… За такого пленника нам бы от командования особое уважение перепало, верно говорю.

Пленный и на самом деле был «плохим»: две попавшие в живот пули не оставляли особого шанса дотащить его живым. Разумеется, его тоже со всем тщанием перевязали, однако вряд ли это могло существенно помочь: раненый метался в бреду, периодически теряя сознание, и что-то негромко бормотал на своем языке. То ли мать звал, то ли ругался, то ли еще что - пойди, пойми?

Из стволов молодых деревьев и наскоро плащ-палаток соорудили пару носилок-волокуш, собираясь погрузить на них раненых. Вот только одни из них не понадобились – младший лейтенант Зуев умер, так и не придя в сознание, еще до выхода. Уложив завернутое в плащ-палатку тело командира под корнями гнилого выворотня, и присыпав его прелыми листьями и землей, двинулись прямиком к Луге, стремясь оторваться от возможного преследования. Евсиков прекрасно понимал: в покое их немцы не оставят. Поскольку, как только разведчики доберутся до своих, вся их секретность пойдет псу под хвост. Ведь не просто ж так диверсанты по лесу шлялись, вблизи стратегического объекта? Ясное дело, не просто…

Конечно, потрепали немчуру неслабо, как минимум, вдвое проредив группу, но и того, что осталось, могло хватить. Поскольку под его командованием нынче аж два полноценных бойца, плюс они с Ванькой, каждый едва еще на половинку тянет. Один однорукий, второй на всю башку ударенный, еле бредет, бедолага. И глаза со стороны в сторону плавают, словно у сильно пьяного. Итого, три. В сумме, так сказать. Плюс раненый на руках, с которым быстро по лесу – да хоть бы и по дороге! – никак не побегаешь, здоровый, гад…

Через полчаса сделали небольшой привал, позволяя вымотавшимся «носильщикам» и контуженому Сидорову немного передохнуть. Перед выходом сержант отправил Рогова на полсотни метров назад, приказав установить парочку минных ловушек из оборонительных гранат и мотка бечевки. Способ пока что в армии не шибко известный, но весьма эффективный против живой силы, особенно ночью, когда практически невозможно разглядеть, что находится под ногами (не пойдут же преследователи с фонариками в руках!). Евсикову же о подобной возможности использования самой обыкновенной Ф-1 рассказал старый товарищ, прошедший всю Финскую войну от первого до последнего дня. Если фрицы попрутся по их следу – а они наверняка попрутся, поскольку четверо людей с носилками в руках просто не могут пройти, не оставив никаких следов, - будет им сюрприз. А то и парочка, ежели не гуськом пойдут…

Минут через двадцать позади глухо бумкнуло. И Евсиков, тяжело вздохнув, снова остановил группу. Отвел в сторону Дашко с Роговым и помолчал, собираясь с мыслями. На душе было паршиво. Но он обязан был поступить именно так.

- Вот что, братцы, до реки еще как минимум верста, а то и поболе. Не оторвемся мы от них такими темпами. Задержать нужно.

- Да брось ты, Степан Михалыч, все и так понятно, - пожал плечами ефрейтор. – Что ты с нами, как с дитями неразумными? Придержим фрица, пока вы до реки добежите, не сомневайся. Главное, патронов да гранат побольше оставьте, вам они уже без надобности.

- Кто со мной останется, сами решите? Или приказать?

- Так оба и останемся, - быстро переглянувшись, пожали плечами разведчики. – А то из вас, тарщ сержант, какой сейчас боец? Одна рука работает, еще и колено, вон, раскровянили…

- Отставить! - негромко прошипел тот. - Стрелять смогу, и ладно! А ничего иного и не нужно. Один из вас пленного должен помочь тащить.

- Левой рукой? – иронично хмыкнул Дашко, в глазах которого, впрочем, не было ни капли веселья. Только тоскливое понимание того, что предстоит сделать.

И тихонько добавил:

- Не дури, Михалыч, не боец ты нынче. Гранату - и ту не кинешь, себе под ноги разве что, чтобы живым не сдаваться. Кто его знает, сколько этих гадов уцелело да за нами идет? Не сдержим сейчас – все поляжем, и наши про диверсантов не узнают. Получится, зазря группа полегла, а? Так что извини, командир, но ты нам сейчас не приказ. Оба останемся, верно, Вилен? А немца вы с Ванькой как-нить да дотащите, не на волокуше, так под руки возьмете, ему уж без разницы. Да и с чего ты решил, что мы с Вилькой помирать собрались? Окоротим фашиста – и дернем за вами на всех парах. Ну, чего молчишь? Времени край…

- Добро, - непослушными, будто внезапно отказавшимися подчиняться воле хозяина, губами буркнул Евсиков, кивая. – Коль так, тогда и медлить не стоит. Рогов, за мной, боеприпасы заберешь…

Пленный умер, когда в километре за спиной загрохотали первые автоматные очереди.

Спустя еще полчаса двое разведчиков, один сильно хромающий на левую ногу, другой раскачивающийся из стороны в сторону при каждом шаге, были остановлены окриком охранявшего подходы к переправе часового…

****

- Значит, шлемы у диверсантов самые обыкновенные, как у пехоты? – переспросил Кобрин, бросив на командира разведбата быстрый взгляд. Майор едва заметно кивнул в ответ. – И одежда тоже? Камуфляжные маскировочные куртки, рисунок в виде изломанных пятен трех цветов, я верно понял?

- Так точно, товарищ полковник, - устало кивнул Евсиков. – На касках у них, правда, еще чехлы были натянуты, тоже пятнистые. С ремешками специальными, чтобы ветки или листья можно было закрепить, для маскировки.

- А обувь? Ботинки или сапоги?

Сержант на несколько секунд задумался, морща лоб и припоминая:

- Вроде бы сапоги… да, точно, сапоги, но не у всех! У троих или четверых ботинки были.

- Описать можете?

- Да чего их описывать, обычные ботинки, - удивился разведчик. – Ну, может немного повыше, чем наши.

- Шнуровка спереди?

- Где ж ей еще быть? – сержант удивился еще больше, тут же понимающе хмыкнул:

- А, понял, товарищ полковник, о чем вы. Нет, не прыжковые то были ботинки. Хоть их нам только на картинке и показывали, но я б не ошибся, коль вживую увидал. Обычные, точно. И экипировка на ту, что парашютисты пользуют, тоже не похожа. Да и автоматы только у троих были, остальные с карабинами шли. А с карабином с самолета сигать как-то неудобно… 

- Благодарю за наблюдательность, товарищ сержант, - кивнул Кобрин, не став уточнять, что гитлеровские парашютисты, как правило, десантируются без оружия, которое сбрасывается отдельно, в специальных контейнерах. – Добро, с этим понятно. Что про пленного рассказать можете?

Красноармеец помедлил, собираясь с мыслями:

- Да ничего особенного, пожалуй. Обмундирован и вооружен, как и остальные. Планшетки при нем не имелось, званием не вышел. Личных документов – тоже. Он большую часть дороги вовсе молчал, поскольку сильно раненый был. Так, стонал изредка, бормотал что-то по-своему, но не разберешь, что именно. А после так и вовсе замолчал, поскольку помер.

- Тарщ сержант… разрешите обратиться… к товарищу… полковнику… - делая между словами заметные паузы, внезапно произнес Сидоров, не проронивший до того ни слова.

- Разрешаю, - кивнул Евсиков.

- Товарищ полковник… он… ну, раненый этот… не немец он.

- Не немец? – теперь настало время удивляться уже Кобрину. – А кто?

- Думаю… из Прибалтики он родом… возможно, литовец… точнее не скажу…  

- Уверен? Настолько хорошо знаешь их язык?

- Никак нет… языка не знаю… так, несколько слов. Просто работал… до войны на заводе… с парнем… из Литвы… дружили с ним. Валдисом зовут… Так что… узнать сумею… на немецкий… не похож. Я пленного… тащить помогал… когда к реке шли… потому и расслышал…

- И что он говорил? Хоть что-то разобрал?

- Почти ничего… Сначала вроде мать звал… или не мать, не знаю… потом ругался… еще имя женское называл… какое, не запомнил… все…

- Молодец, боец! – искренне сообщил Кобрин. – Ты даже сам не знаешь, какой ты молодец! Больше никто ничего добавить не хочет?

Сержант на миг замер, словно решая, стоит ли говорить, и это не укрылось от внимания Кобрина:

- Что такое, Евсиков? Вспомнили что-то? Ну, не стесняйтесь. Докладывайте, слушаю!

- Виноват, товарищ полковник, позабыл сообщить товарищу майору, когда докладывал, - разведчик выглядел смущенным. – Совсем из головы вылетело, сильно рука болела, да и шибко быстро все произошло. Не вспомнил вовремя, виноват…

- Да не тяни ты резину, сержант! – рявкнул комдив, теряя терпение. – Ну, так что ты там вспомнил-то?

- Мы, когда с немцами в рукопашной сошлись, один по-нашему выматерился. Ну, когда Колька его в нож взял, он и заорал, от боли, видать. По-русски, в смысле, заорал. Предатель, видать, перебежчик какой.

- По-русски, значит? – задумчиво протянул Сергей. – Очень хорошо. Замечательно даже. Что-то еще?  

- Никак нет.

- Благодарю за службу, бойцы. Как с фашистом разберемся, представлю всю группу к правительственным наградам, и живых, и… героически павших. А пока - выздоравливайте. Война не сегодня, и не завтра окончится, так что повоюете еще. Товарищ майор, прошу за мной.

Поднявшись с табурета, Сергей быстрым шагом покинул помещение. Пока спускались с крыльца и шли к машине, комбат молчал, затем не выдержал:

- Разрешите вопрос, товарищ полковник?

- Хочешь узнать, почему я его молодцом назвал? И все такое прочее? Отвечу. Собственно, ты и раньше хотел об этом спросить. По имеющимся у меня данным в районе действуют диверсанты полка «Бранденбург-800». А именно - восьмая рота второго батальона, командир – обер-лейтенант Граберт. Состав роты смешанный, фрицы часто так делают, комплектуя свои диверсионные подразделения не только чистокровными немцами, но и местными националистами или, к примеру, белоэмигрантами и их потомками, знающими язык той местности, где предстоит вести боевые действия. Так было при вторжении во Францию, и перед кампанией на Балканах. Ну и, разумеется, во время нападения на Советский Союз.

Например, первый батальон, действующий в полосе наступления группы армий «Юг», частично укомплектован украинцами, а третий – группа «Центр» - белорусами и поляками. Ну, и русскими, разумеется, например, бывшими белогвардейцами или их потомками. А у нас тут, как я уже упоминал, действует второй батальон, в составе которого есть остзейские немцы и прибалты, в частности, как раз выходцы из Литвы. Твои разведчики, как я понимаю, с их предварительной пешей разведкой столкнулись. А вот те, что на мост пойдут, уже наверняка в нашей форме и с нашим оружием будут.

- Не знал, - пробормотал разведчик, бросая на комдива более чем задумчивые взгляды. – Но откуда…

- Вот когда до командира дивизии дослужишься, тогда и у тебя будут свои источники информации, - усмехнулся Сергей, садясь на заднее сиденье «эмки». – Поехали, время.

- Значит, никогда, - поддержал шутку комбат, усаживаясь рядом. – Поскольку в штате Красной Армии разведывательные дивизии не предусмотрены. Товарищ полковник, а то, что вы про захват моста говорили – тоже из ваших источников?

- Тоже, - не стал вдаваться в ненужные подробности Кобрин. Да и что он сможет объяснить? – Плюс элементарная логика. Пояснить?

- Если можно.

- Вот сам рассуди, майор: в районе, где расположен стратегически-важный мост, обнаружены диверсанты противника. Что это означает? Если отбросить все маловероятные варианты, останется только одно – они должны его захватить. Целехоньким, иначе просто смысла нет.

- А про трофейную технику откуда?

- Да примерно оттуда же, - хмыкнул комдив. – Меня ведь как учили: хочешь просчитать действия противника, прикинь, как бы сам поступил в этой ситуации. Потому я, командуй диверсантами, сделал именно так: взял бы что-то узнаваемое издалека, бронеавтомобиль, грузовик или танк, поставил снаружи на подножку того, кто по-русски отлично шпарит, и пер вперед. Крича при подъезде к мосту нечто вроде: «тревога, срочно мне командира позовите, да где ж он, мать вашу, так ее перетак, вы что, не видите, что я спешу» - ну, и так далее. Согласись, отвлекает внимание? Но танк неудобен, шумит сильно и едет медленно, да и обзор из него никакой, потому броневик или грузовая машина лучше. Да и не ездят танки поодиночке, сразу подозрение вызовет. Танки я бы подогнал к мосту чуть позже, для окончательного захвата плацдарма. Минут через семь-восемь от начала боестолкновения.

- Почему?

- Раньше опасно, слишком большая колонна гарантированно насторожит охрану. Но и тянуть дольше десяти-пятнадцати минут нельзя, за это время диверсантов, как бы профессионально они не были подготовлены, могут просто перебить. Логично?

Гареев осторожно кивнул, обдумывая услышанное.

- Так точно, товарищ полковник, логично.

- Теперь дальше: бронеавтомобиль, конечно, хорошо, особенно пушечный. Башенная сорокапятка против ДЗОТа или пулеметного гнезда – самое то. Даже для долговременных укреплений опасен, если прямиком в амбразуру осколочным засадит. Но сколько в него людей влезет? Трое, максимум четверо. Маловато. А для захвата моста нужно хотя бы пару десятков, а лучше целый взвод. Не пешком же им следом идти? Значит, необходим транспорт. Грузовой автомобиль удобнее всего, особого внимания не привлекает. Зато в кузове, особенно тентованном, можно легко отделение бойцов в полной выкладке разместить, а то и больше. Потому, грузовик или парочка даже удобней, чем бронемашина. А пулеметы при должной сноровке можно и гранатами подавить. Ну, тоже логично?

- Вполне, - по выражению лица комбата Сергей не мог понять, насколько его удовлетворило объяснение, но выглядел тот весьма задумчивым. – Вы, товарищ комдив, так рассказываете, словно наперед знаете, что немец предпримет. Разрешите последний вопрос?

Дождавшись кивка, спросил:

- Товарищ полковник, а почему вы диверсантов «паршими» назвали?

- Не «паршими», а «паршами», Рустам. Это сокращение такое разговорное, просто ты его раньше не слышал. Первые буквы от слова парашютист. Ну, или другой вариант - «парашютист-шпион». Понятно?

- Так точно, теперь понятно.

- Вот и ладно. Все, помчали в штаб…

Оставить комментарий

Новые книги
Новые книги

СМЕРШ. Тихая война.

Яндекс цитирования