Архив рубрики «Архив текстов»

PostHeaderIcon Командарм (8)

Глава 4
Район Вязьмы, 10 октября 1941 года
Начштаба 24-й армии, генерал-майор Кондратов, нахмурился:
- Вы точно уверены, товарищ командарм, что они станут наступать именно по этим направлениям? Данные разведки…
- Вот именно, что данные разведки, Александр Кондратьевич! — не дослушав, твердо перебил подчиненного Кобрин. – Вчерашние, а?
- Почти… — несколько стушевался тот. – Сведения получены поздней ночью восьмого числа… почти девятого, собственно.
- А сегодня у нас уже утро десятого. Товарищ подполковник? — обернулся Сергей к начальнику разведотдела, немедленно вытянувшемуся под его взглядом по стойке смирно.
- Слушаю, товарищ командарм!
- Не в упрек, но плоховато работаете, Павел Алексеич! Война у нас сейчас маневренная, так что сведения суточной давности меня категорически не устраивают! Категорически! Тем более, генерал-полковник Гудериан тем и знаменит, что любит проводить неожиданные удары в глубину обороны противника. И за эти самые сутки он вполне мог несколько подкорректировать свои первоначальные планы. Займитесь, пожалуйста. Не позже сегодняшнего вечера мне нужны свежие разведданные и авиационной, и обычной разведки. И чтобы первое подтверждало второе, и наоборот. Докладывать немедленно по мере поступления информации, неважно, какой она окажется.
- Есть, — четко бросив ладонь к козырьку фуражки, подполковник Гладченков покинул помещение штаба. Никакого особенного удивления или, тем паче, раздражения на его лице Сергей не углядел, что ему весьма понравилось. Да и чему удивляться? Разведка же…
- Свободны. Продолжаем, товарищи командиры, — Кобрин вновь взглянул на расстеленную на столе карту. – Итак, до получения новой информации от нашей разведки будем считать, что не знаем точных планов противника. Но я при этом, тем не менее, настаиваю, что удар – точнее, сходящиеся удары – вероятнее всего будут нанесены здесь и здесь, — он отчеркнул карандашом указанные квадраты.
- Возражений нет? Добро. Структуру и состав Второй танковой группы все помнят? Отлично. Так вот, товарищи, анализ боевых действий Гудериана в ходе летней кампании практически однозначно указывает, что и сейчас он не откажется от привычной, не раз оправдавшей себя тактики. Упрощенно говоря, применит свой излюбленный и, не станем отрицать, весьма успешный прием – сходящийся удар маневренными танковыми подразделениями. С севера его поддержит Гот, скорее всего действующий аналогично. Цель наступления понятна: замкнуть кольцо западнее Вязьмы, в котором окажутся ни много, ни мало целых четыре наших армии.
- Товарищ командарм! – воспользовавшись крохотной паузой, осторожно сообщил начштаба. – Но вчера вечером мы обсуждали несколько иной вариант наших действий?
- Так ведь то вчера было, — почти весело ухмыльнулся Кобрин. – А сегодняшним утром меня по башке бревном приголубило, вот и прозрел, — Сергей сделал вид, что не заметил быстрого взгляда, брошенного на него дивизионным комиссаром Иванченко, третьим участником их совещания. Смотрит — и пусть смотрит, подумаешь, ЧВС! Счет даже не на сутки, а скорее всего на часы пошел, так что никаких проблем не будет, с армии Сергея никто не снимет. Ну, а после все это и вовсе неважным станет. Поскольку Вяземского котла в этой реальности не будет! Ни частично, ни полностью. А победителей на Руси не судят, так уж исстари повелось…
- Шучу, конечно. А если серьезно, то действовать нужно немедленно, приказ в дивизии должен уйти не далее, чем через час, а лучше даже раньше. Итак, товарищи командиры, смотрите, вот что я предлагаю. Согласно вчерашним разведданным, основной удар Гудериан проводит в направлении Рославль – Спас-Деменск, вспомогательный, силами 4-й армии, – к Ельне. Танковая группа Гота атакует от Духовщины через Днепр на Сычевку и от Ярцево к Днепру. Понятно, что реку им с ходу не преодолеть, да и не наша это зона ответственности. На помянутых направлениях мы его ждем, и к обороне более-менее готовы. Вот только я твердо убежден – и разведчики товарища подполковника это наверняка подтвердят, – что Гудериан не ограничится только этими ударами. Он любит импровизировать, и потому наверняка атакует еще и по указанным мной направлениям, что значительно упрощает его задачу, одновременно усложняя нашу. Будучи при этом уверенным, что здесь его танков или не ждут, или не готовы оказать должного отпора. Вот я и предлагаю слегка поколебать эту уверенность. А в идеале – очень даже и не слегка.
И при этом подумал про себя: «ну, еще бы мне не быть убежденным, карту-то в будущем я хорошо запомнил»…
****
Негромко тарахтя мотором, У-2ЛНБ заложил вираж, корректируя курс в направлении аэродрома подскока. Сегодняшний беспокоящий налет на остановившихся на ночлег тыловиков для звена младшего лейтенанта Степана Егоршина выдался не особенно удачным. Обозначенную одной из шастающих по немецким тылам разведгрупп стоянку обнаружили практически сразу, однако результат бомбометания вышел так себе. Подобравшись к противнику с установленными на малый газ движками, тройка У-2 зашла на атаку, ориентируясь на проблески разожженных фашистами костров. До сброса полусотенных бомб, которых каждый из самолетов нес по четыре штуки, оставались считанные мгновения, когда стало ясно, что гитлеровцы оказались хитрее, чем ожидалось, на сей раз загнав грузовики и гужевые подводы под деревья.
Отменить атаку комзвена не мог – радиостанций на борту не имелось, так что оставалось надеяться, что товарищи сами разберутся с возникшей ситуацией. Кроме того, идущий на предельно-низкой высоте маневренный самолетик вполне мог уложить ФАБ-50 буквально впритык к крайним деревьям опушки, чего немцам тоже хватит с лихвой – загонять автомобили далеко в лес они не могли чисто физически, поскольку утром просто не выбрались бы обратно на шоссе по напитавшейся влагой первых осенних дождей земле. Прямого попадания, понятно, не получится, но осколками и ударной волной точно накроет, и не слабо. Примерно так и вышло. Отбомбившись и не потеряв при этом ни одной машины, хоть фрицы и палили вверх изо всех имеющихся стволов, звено развернулось на восток.
Сам младлей Егоршин сбросил лишь три из четырех подвешенных под плоскостями бомб – последнюю просто пожалел, поскольку видел, что она в лучшем случае рванет где-то далеко от цели, ударившись о верхушки деревьев, над которыми, едва не задевая верхних веток, пронесся его самолет. Взяв обратный курс, ночной бомбардировщик начал потихоньку набирать высоту.
- Гляди, командир, похоже, едет кто-то! – проорал штурман старшина Федор Лапкин в переговорное устройство, энергично хлопнув младшего лейтенанта по плечу. Не, ну какое там устройство? Просто резиновый шланг с раструбом, позволяющий более-менее слышать друг друга.
- Чего?! – прокричал в ответ Степан. Несмотря на то, что гитлеровцы, из-за негромкого звука работающего мотора называли У-2 «кофемолкой» или «швейной машинкой», разговаривать сидящим в открытой кабине летчикам было весьма проблематично. Одно дело, когда слышишь рокот пятицилиндрового М-11 с земли — и совсем другое, когда сидишь в открытой кабине буквально в полутора метрах от стосильного движка!
- Вон там, говорю, внизу! Правее гляди, видишь? – сообщил Лапкин командиру. – На дороге там, мы над ней только что пролетали? Я отсвет фар заметил, в луже, видать, отразился. Немцы едут! Неужто отпустим?
- Понял, — кивнул Егоршин, плавно подавая ручку управления вправо и подрабатывая педалью. Биплан послушно завалился на бок, разворачиваясь.
И на самом деле, отчего бы и нет? То, что он полчаса назад бомбу пожалел, то вполне понятно – фугаска штука дорогая, народных денег стоит. Все одно б зазря пропала. Зато сейчас совсем другой коленкор — на прямой, как стрела лесной дороге промахнуться практически невозможно. Жаль, что цель почти наверняка пустяковая, небось, едет по своим делам какой-нибудь унтер, но и упускать такой шанс глупо. Может он этот, как его? Делегат связи, во! Приказ какой важный своему фашистскому начальству везет. Правда, едет в тыл, но какая, собственно, разница?
Перегнувшись над вырезом борта, Степан посмотрел вниз. Гм, может даже и не унтер, а вовсе какой ихний лейтенант – с чего б унтеру в сопровождении целого броневика ехать!? А то, что следом за легковушкой движется именно бронетранспортер, пилот нисколько не сомневался: не узнать в лунном свете угловатый корпус было нереально. Вот и ладненько, вот и хорошо, теперь точно бомбу не жалко тратить…
Описав полукруг, крохотный самолетик понесся вдоль дороги, заходя противнику в лоб. Пора! Рывок ручки бомбосбрасывателя и легкий толчок освободившегося от пятидесятикилограммового веса биплана. Мотор зазвенел в новой тональности, на форсаже вытягивая У-2 на высоту.
- Ну ты даешь, командир! – восторженно прокричал Лапкин. – Прямо в крышу подарочек гаду уложил, я точно видал! Чисто снайпер! И броневику тоже нехило досталось, аж поперек дороги раскорячился!
Снова развернувшись и пройдя над дорогой, младлей убедился, что товарищ не ошибся: на месте автомашины осталась лишь обрамленная горящими обломками воронка. Бронетранспортеру тоже не повезло: то ли водитель в момент взрыва запаниковал и потерял управление, то ли его развернуло ударной волной близкого взрыва, но сейчас полугусеничная граненая коробка застыла почти поперек шоссе, а из-под развороченного капота лениво выплескивались языки пламени – видимо осколок разбил двигатель.
Качнув крыльями, ночной бомбардировщик полетел на восток – горючего оставалось впритык, только на обратную дорогу и посадку…
Наград за этот вылет младший лейтенант Егоршин с сержантом Лапкиным не получили, поскольку подтверждения уничтожения цели не имелось, хоть в рапорте они и указали, как все произошло. Впрочем, летчиков это не особенно волновало – главным сейчас было отстоять Москву. Тем более, немногим позже, в самом начале декабря, все пилоты легкой бомбардировочной эскадрильи получили кто медали, кто ордена, кто очередные звания. Все, оставшиеся в живых. Остальные — почти половина личного состава — посмертно…
Егоршин по совокупности заслуг получил «Звездочку», его штурман – «За отвагу»…
О том, кто именно ехал в разбомбленном «Мерседесе», они так никогда и не узнали…
****
Командующий 3-й танковой дивизией генерал-лейтенант Вальтер Модель раздраженно швырнул на стол смятую радиограмму и сдавленно выругался. Пошел третий день наступления, а дивизия так и не сумела добиться решительного успеха, в лучшем случае продвинувшись едва на десяток-полтора километров! И поступившая только что информация, увы, тоже ничем порадовать не могла. Снова остановка, теперь уже как минимум до утра – и новые потери! Не то, чтобы особо катастрофические, но достаточно серьезные. Впрочем, у четвертой panzerdivision дела шли ничуть не лучше, по поводу чего возглавлявший 24-й моторизованный корпус Herr General der Panzertruppen фон Швеппенбург со вчерашнего вечера не на шутку рвал и метал.
Положение 3-й танковой армии генерал-полковника Германа Гота, наступавшего по северному фасу со стороны Духовщины, оказалось несколько более выгодным, однако ж, по здравому рассуждению, не намного. Примерно половину расстояния до Днепра им, хоть и с тяжелейшими боями, но пройти удалось, а вот дальше продвижение прочно застопорилось. И не похоже, что в ближайшие несколько дней стоило ожидать хоть сколько-нибудь серьезного перелома – на этом направлении большевики сражались ни с чуть меньшим упорством, чем в полосе наступления Второй армии…
Русские, к удивлению Моделя, уже сталкивавшегося с этим противником, снова воевали как-то… не так. В смысле, не так, как от них ожидалось. Нечто подобное отмечалось еще под Смоленском, но сдача этого города, скорее всего, не вызывала у них особых сомнений, так что вопрос касался исключительно сроков, когда именно это произойдет. Москву же большевики определенно намеревались удерживать до самого последнего предела, в этом тоже никаких сомнений не имелось. Аналитики предполагали, что русские попытаются с максимальным эффектом использовать возможности глухой обороны, зарываясь в землю. Но любую оборону можно проломить с ходу или рано или поздно продавить – начиная с Польской и Французской кампаний, Вермахт накопил более чем достаточный опыт подобного. Да и летние бои с Красной армией тоже многому научили. Особенно, когда наступление активно поддерживается авиацией и артиллерией.
В первые сутки «Тайфуна» все и на самом деле развивалось примерно так, то есть, согласно первоначальным планам ОКВ и лично «быстроногого Гейнца». Ну, и Гота, разумеется.
Но вот затем в полосе наступления 2. Panzerarmee начало происходить нечто не то, чтобы непонятное, но уж точно неожиданное.
Да, на направлении основного удара на Спас-Деменск и Ельню большевики по-прежнему старались любой ценой удерживать оборону. Где-то это удавалось лучше, где-то хуже, но наступление худо-бедно продолжалось. Зато на двух второстепенных, о которых их штаб даже теоретически не мог знать, поскольку решение было принято буквально за неполные сутки до начала операции, действия русских оказались совершенно непредсказуемыми. Генерал-лейтенанту не хотелось даже верить в подобное, но создавалось впечатление, что противник внезапно решил использовать их же собственную тактику неожиданных ударов по сходящимся траекториям. Причем не вглубь обороны, как с самого начала войны действовал Гудериан, а наоборот, в тыл наступающим войскам!
Каким образом командарм Ракутин нашел необходимое для подобного количество танков, Модель и вовсе не понимал: если разведка не ошиблась, в состав 24-й армии входила всего одна полноценная танковая дивизия. Плюс еще пара батальонов в составе 103-й и 106-й моторизованных дивизий. В сумме — не столь уж и мало, почти три сотни танков, но вопрос, каких именно? Согласно тем же разведданным, более половины должны были оказаться легкими бронемашинами разных серий. Тоже достаточно серьезный противник, но бороться с ним доблестные панцерманы за первые месяцы войны уже наловчились – главное, не подпускать на дистанцию, с которой выстрелы башенных 4,5-см пушек становились опасными даже для средних Pz-III и IV, и не подставлять не слишком толстую бортовую броню. Зато их собственные Kampfwagenkanone даже с предельного расстояния прошивали русские жестянки практически насквозь, хоть в лобовую проекцию, хоть в борт.
Однако поступающие с передовой сведения говорили об ином. Для этих ударов большевики использовали почти исключительно средние танки, свои новейшие «три-четыре», причем не той модификации, с которой 3. Panzerdivision встречалась летом, а новой, с более мощной и длинной пушкой. Легкие же машины в основном выполняли роль транспортеров пехоты, без которой русские теперь даже не пытались наступать. В случае встречного боя в лобовую атаку шли только средние танки. Легкие же, ссадив десант, поддерживали их огнем или атаковали с флангов, по максимуму используя преимущества в скорости. А вот свои тяжелые «Духов-панцеры», неповоротливые, но непробиваемые и смертельно опасные для любого противника и на любой дистанции, они отчего-то вовсе не применяли. Видимо, приберегая на случай перехода к обороне, поскольку подавить окопанный по самую башню КВ удавалось или авиацией, или бьющей прямой наводкой зенитной «ахт-ахт», которых в передовых частях Второй танковой армии было не так, чтобы много…
Но имелось и еще кое-что, крайне не понравившееся опытному танкисту Вальтеру Моделю. Большевики, то ли получив какой-то новый приказ, то ли не считая более нужным исполнять прошлые, отнюдь не стремились сражаться до последнего. Нет, речь шла не о тех случаях, когда они занимали именно оборону – при этом их бойцы сражались до последнего патрона, не отступая ни на метр, и занявшие изрытые воронками и гусеницами позиции гитлеровцы находили только трупы, даже после смерти продолжавшие сжимать в руках искореженное оружие. Но вот проводившие кинжальные удары танкисты в случае неудачи вовсе не стремились героически погибнуть за своего кремлевского вождя – они грамотно и, что удивительно, организованно отступали, огрызаясь огнем и ухитряясь еще и подобрать на броню уцелевших пехотинцев или экипажи подбитых панцеров. А затем, пока потрепанный противник занимался эвакуацией раненых и поврежденной техники, порой атаковали снова…
Ко всему прочему, в тылу всерьез усилилась деятельность их разведгрупп, благо лесов здесь хватало. Поразительно, но русские разведчики, похоже, не столько именно разведывали, сколько при первой же возможности производили диверсии! Причем везде, куда только могли дотянуться! О нападениях на крупные железнодорожные мосты пока не сообщалось – видимо, диверсанты просто не рисковали связываться с серьезно охраняемыми объектами, — но переправы даже через самые невеликие речки и овраги уничтожались, можно сказать, с завидным постоянством. Плюс, регулярное минирование дорог и ночные – а, порой и совершаемые в светлое время суток, что и вовсе не лезло ни в какие ворота! — нападения на тыловые колонны, стоянки и рембаты. Не сказать, что потери от этого в масштабах армии оказывались столь уж серьезными, но настроения среди личного состава вспомогательных частей становились все более тревожными. Люди начинали бояться, что уже само по себе являлось крайне нехорошим признаком…
Последним же, что приводило генерал-лейтенанта в серьезное уныние, были действия вражеской авиации. В отличие от первых суток наступления, когда Люфтваффе и на самом деле плотно контролировала небо, сейчас ситуация изменилась. Пока еще не радикально, но тем не менее. Откуда большевики взяли столько истребителей, в том числе новой конструкции, оставалось только догадываться, но с авиаподдержкой у 2. Panzerarmee становилось все хуже и хуже. Если раньше Ю-87 могли безнаказанно перемешивать с землей советские позиции или жечь на марше войсковые колонны, вызывая прикрытие лишь в экстренных случаях, то уже буквально через пару дней все стало куда как хуже.
Модель, разумеется, понятия не имел, что именно думает об этом господин генерал-фельдмаршал Кессельринг, командующий Вторым воздушным фронтом, в ходе «Тайфуна» обеспечивающим превосходство в воздухе, но начинал всерьез подозревать, что и его планы если уже не претерпели серьезных корректив, то это наверняка произойдет в самое ближайшее время. А ведь у русских, как выяснилось, имелись не только истребители, но и штурмовики, и бомбардировщики! Которые тоже не упускали удобного случая пощипать идущие к передовой колонны или отбомбиться по тыловым частям, в виду выдерживания темпа наступления старавшимся не особенно отставать, что неминуемо приводило к скученности, множеству заторов и неразберихе. А куда деваться? Пусть настоящая распутица пока не началась, первые дожди уже прошли, и потому двигаться приходилось исключительно по магистральным дорогам, поскольку с технической стороны большинство тыловых служб просто не могло похвастаться особой проходимостью. И ладно бы только днем! Но русские ухитрялись вылетать на бомбардировки даже ночью, используя для этого свои допотопные аэропланы, словно пришедшие со времен Первой мировой! Вот только сброшенные этими тихоходными этажерками бомбы взрывались, к сожалению, ничуть не хуже, чем те, что несли в бомболюках более современные машины, и убивали тоже не менее успешно…
Бросив на скомканный бланк радиограммы еще один мрачный взгляд, генерал-лейтенант протянул руку к трубке полевого телефона. Пожалуй, нужно срочно переговорить с Гейнцем, причем лично. Конечно, Гудериан сейчас достаточно далеко отсюда, километрах в двадцати, но Вальтеру вовсе не обязательно все время торчать на передовой – дивизия, несмотря на порядком потерянный темп наступления и серьезные потери, работает, как прекрасно отлаженный механизм. А доверять содержание разговора телефонной линии он не хотел. Прошедший Великую войну и получивший на ней капитанский чин, два Железных креста и несколько ранений Модель сейчас с особой остротой ощущал, что что-то идет не так. Очень сильно не так. И вовсе не хотел оставаться крайним…
Да, стоит отдать приказ приготовить машину и сопровождение, до утра вполне можно успеть обернуться. Но выезжать нужно немедленно, все-таки два десятка километров по этому ужасающему грязному месиву, изрытому глубокими колеями, которое большевики по собственному скудоумию ухитряются считать именно дорогами…
Разумеется, генерал-лейтенанту было невдомек, что поездка в штаб Второй танковой армии окажется последней в его жизни. И ему уже не придется ни застрелиться весной сорок пятого, ни попасть в материалы Нюрнбергского процесса в качестве одного из самых жестоких по отношению к мирному населению СССР военачальников, проводивших тактику выжженной земли и массовые расправы над гражданским населением и военнопленными.
Заслуги Кобрина в этом не окажется. История все стремительнее и стремительнее менялась и без его участия, хоть он и оказался одним из тех, кто запустил этот процесс. Модель погибнет вовсе не в танковом бою, а сегодняшней ночью будет в клочья разорван пятидесятикилограммовой авиабомбой, сброшенной легким ночным бомбардировщиком, о которых он только что размышлял…

PostHeaderIcon Командарм (7)

Ретроспектива
Берлин, ул. Тирпицуфер, здание ОКВ, август 1941 года
- Как?! Как это вообще возможно?! – брызжа слюной и срывая голос, орал Гитлер, дерганым шагом расхаживая вдоль выстроившихся возле стола штабистов. – Объясните мне, КАК можно было допустить, чтобы русским удалось нарушить практически все планы нашей летней кампании?! Почему в приграничном сражении мы не сумели взять их части в полное окружение под Белостоком и Минском? Отчего Смоленск был взят на месяц позже запланированного срока и с такими чудовищными потерями в живой силе и технике? Каким образом вышло, что их северная столица до сих пор не отрезана непреодолимым кольцом наших и финских войск от поставок продовольствия?! КАК МНЕ ВСЕ ЭТО ПОНИМАТЬ?! ОБЪЯСНИТЕ МНЕ?! КАК. МНЕ. ВСЕ. ЭТО. ПОНИМАТЬ?!
Присутствующие на заседании военачальники молчали, стоя по стойке смирно и преданно поедая фюрера глазами, лишь начальник штаба Oberkommando des Heeres генерал-полковник Франц Гальдер едва заметно подергивал выбритой до синевы щекой, что говорило о его сильном волнении. Застывший рядом с ним генерал-фельдмаршал Вильгельм Кейтель бросил на коллегу по несчастью быстрый взгляд, но, разумеется, не выдал себя ни единым движением. Просто всего лишь взгляд. Зато главнокомандующий сухопутными силами генерал-фельдмаршал Вальтер фон Браухич являл собой прямо-таки образец истинно нордического спокойствия, хоть и не мог не понимать, что к нему просто не может не возникнуть вопросов — и вопросов более чем серьезных. Впрочем, занимать пост главкома ему оставалось не столь уж и долго, ровно до того момента, как советские войска отбросят противника от Москвы…
Обойдя рабочий стол с расстеленной на поверхности картой европейской части СССР, фюрер грузно опустился в кресло. Обхватив подрагивающими пальцами полированные закругления широких подлокотников, некоторое время молчал, тяжело, с присвистом дыша и буравя взглядом пространство перед собой. Спустя примерно минуту он снова заговорил, по-прежнему не глядя на присутствующих. Голос предводителя германской нации звучал глухо, как обычно и бывало после очередной вспышки практически неконтролируемого гнева:
- Хорошо. Хорошо! Прекрасно! Я внимательно читал фронтовые сводки и ваши к ним комментарии. Хоть никто из вас, господа, и не удосужился объяснить своему фюреру в чем, собственно, первопричина подобного. Может быть, теперь это время настало?
Резко вскинув голову, Гитлер нашел взглядом водянистых глаз главу ОКВ. Левое веко ощутимо подрагивало:
- Вильгельм, вы мне, наконец, объясните, что именно пошло не так? Мы в чем-то ошиблись? Что-то упустили? Или азиатские варвары неожиданно научились воевать по-европейски? Возможно, этот вопрос стоит переадресовать вам, господин адмирал? – теперь фюрер смотрел на главу Абвера.
- Не вы ли еще весной убеждали меня, что операция по дезинформации большевиков прошла исключительно успешно, и они искренне убеждены, что мы собираемся атаковать Англию, и потому не станут всерьез воспринимать даже теоретическую возможность войны с Рейхом?
Похоже, внезапного вопроса адмирал Вильгельм Франц Канарис, несмотря на весь свой более чем богатый опыт (в том числе и в общении с Самим), не ожидал. Дернувшись, будто от электрического удара, он еще больше вытянулся во фрунт и открыл, было, рот… но фюрер уже не слушал:
- Впрочем, нет, господин адмирал, вас я выслушаю позже. Так что с моим вопросом, Вильгельм? – снова обратился он к Кейтелю. – Почему планы летнего наступления оказались нарушены? Почему Вермахт до сих пор топчется в районе Смоленска и под Ленинградом? Или вы забыли, что зимой в этих диких краях бывает довольно холодно? И если мы не возьмем их проклятую столицу до наступления холодов, придется менять все – ВООБЩЕ ВСЕ! – наши планы! Саму доктрину победоносного блицкрига! Как вы можете это объяснить, как?!
Похоже, Гитлер, как уже бывало раньше, начинал заводиться по-новой. И генерал-фельдмаршал знал, что допускать подобного не следует, поскольку результат мог оказаться достаточно непредсказуемым. Впрочем, до настоящих нервных срывов, вызванных неуемным приемом стимуляторов, помогавших фюреру поддерживать должную работоспособность, оставалось еще несколько лет; пока же это была, скорее, игра на публику, вовсе не связанная с приемом откровенно неадекватных решений…
- Мой фюрер, разрешите доложить! Вы не совсем правы. Да, имеет место серьезное отставание от первоначальных сроков ведения боевых действий, но это война. Причем война настоящая, а не опереточная, как порой случалось на европейском театре! Абсолютно убежден, что к середине осени мы наверстаем упущенное, полностью нивелировав летние успехи большевиков.
- Потери вы тоже… нивелируете, господин генерал-фельдмаршал? – сварливо пробормотал Гитлер, изучая собственную ладонь. Пальцы все еще легонько подрагивали, но уже меньше. По крайней мере, для того, чтобы это скрыть, теперь не приходилось намертво вцепляться в подлокотник.
- Повторюсь — это война, мой фюрер. А на реальной войне может случиться всякое…
- Все это, безусловно, так, но пока я так не получил ответа на заданный вопрос. Что вы – именно вы! – думаете о неожиданных успехах русской армии? Что это? Случайность? Нелепое совпадение? Или нечто иное, что нам еще стоит выяснить, и к чему необходимо относиться с особой серьезностью? Сейчас мне не нужны никакие подробности, об этом поговорим позже. Ваше мнение, вкратце?
- Слушаюсь, мой фюрер. Нет, я не считаю, что большевики внезапно научились воевать. Полагаю, им просто повезло. В июне несколько командиров батальонного уровня проигнорировали приказ своего командования, и в ночь на двадцать второе вывели войска из расположения. Разумеется, это не могло ничего существенно изменить, но на этих участках фронта нам пришлось потерять несколько лишних дней. А вот остальное? Кое-кто из моих подчиненных склонен считать, что июльские, гм, проблемы связаны именно с этим, но я с подобным категорически не согласен. Полная чушь! Поэтому повторюсь – мое мнение таково: большевикам просто повезло! Нелепое стечение обстоятельств, волею судьбы оказавшееся на стороне противника.
- А почти месячная задержка наступления под Смоленском — тоже их невероятное везение и стечение обстоятельств? – упрямо не глядя на генерал-фельдмаршала, осведомился Гитлер.
- Именно так, мой фюрер! Русским удалось удержать стратегическую переправу и вывести часть войск, которые в противном случае неминуемо оказывались в «котле». Плюс, их командование задействовало те части, что ухитрились вырваться из нашего окружения в конце июня. Именно этим и ничем иным и объясняются все их дальнейшие успехи. Но это ненадолго, поскольку они по-прежнему испытывают серьезнейшие проблемы с логистикой — большевикам не хватает боеприпасов и горючего, которые просто не на чем вовремя подвезти. Да и в воздухе мы, в целом, по-прежнему удерживаем господство.
Относительно всего только что озвученного генерал-фельдмаршал, откровенно говоря, несколько кривил душой. Или даже не несколько, а достаточно серьезно: на самом деле, никакой особо катастрофической нехватки ни в боеприпасах, ни в ГСМ русские не ощущали, о чем весьма недвусмысленно свидетельствовали ежедневные фронтовые сводки. И с подвозом к линии фронта всего необходимого, и с эвакуацией раненых и поврежденной техники большевики вполне справлялись, где-то лучше, где-то хуже, но справлялись. Да и в воздухе тоже не все настолько радужно, но уж об этом пусть сам господин рейхсмаршал докладывает, поскольку его прерогатива.
Несколько секунд в кабинете царило молчание, затем фюрер, скривив в невеселой ухмылке узкие губы, осведомился:
- А вот мне докладывали, что причины могут быть связаны с деятельностью их разведки. Которая работает лучше нашей! – последнюю фразу он практически выкрикнул. – Или вы, господин генерал-фельдмаршал, так не считаете? Тогда отчего операция по форсированию Луги и выходу к пригородам их северной столицы провалилась? Почему Раус с Гёпнером не сумели выполнить свою задачу? Не хватило сил? Тоже помогли те самые вырвавшиеся из окружения части? Или все же потому, что русские их ждали, заранее подготовив подлую ловушку?
- Мой фюрер… — несколько стушевался Кейтель. – Обстоятельства случившегося полностью не ясны до сих пор… да, согласен, на первый взгляд может показаться, будто их командование и на самом деле ожидало удара именно в этом месте. Но с другой стороны – было бы странным, если бы большевики вовсе не предполагали массированной атаки на этом направлении. Собственно, об этом говорит и возведенный ими в весьма краткие сроки Лужский оборонительный рубеж. Весьма серьезный, к слову, укрепрайон…
Раздраженно дернув головой, Гитлер обратился к Канарису:
- Господин адмирал, вы тоже придерживаетесь подобного мнения?
- В целом – да, — осторожно ответил тот. – Однако на этот счет у меня имеется некоторая информация, которую я предпочел бы озвучить вам лично. Исключительно лично!
Смерив главу Абвера тяжелым взглядом, фюрер кивнул:
- Хорошо. Господа, прошу пока покинуть мой кабинет, заседание продолжим через полчаса – этого времени вам хватит, господин адмирал?
Главный разведчик и контрразведчик Рейха четко кивнул:
- Более чем, мой фюрер.
Дождавшись, пока в кабинете останется лишь Канарис, Гитлер вопросительно взглянул на адмирала:
- Итак? О чем вы хотели доложить, Вильгельм?
- Мой фюрер, некоторое время назад я получил от двоих глубоко законспирированных агентов в большевицкой столице весьма странную информацию….

PostHeaderIcon Командарм (6)

Район Вязьмы, 10 октября 1941 года (продолжение)
Пришедший в себя Кобрин полусидел, опираясь спиной на нечто податливо-мягкое, похоже, подушку. Ощущал он себя – учитывая, каким оказалось недавнее пробуждение! — как ни странно, вполне сносно. Немного кружилась голова, что было для него вполне привычным, не впервой контузию получает — да саднила правая ступня, которой он напоролся на осколок оконного стекла. Причем с последней определенно что-то делали, аккуратно ворочая туда-сюда. Ни гула авиационных моторов, ни взрывов больше слышно не было, лишь где-то вдалеке размеренно тявкала зенитка, видимо, посылая вслед улетающему восвояси противнику последние снаряды.
Помедлив еще пару секунд, Сергей слегка приоткрыл глаза, быстро оглядевшись. Ну да, очередная изба. Выбитые взрывом окна задрапированы плащ-палатками, так что внутри полутемно, свет дает лишь керосиновая лампа, стоящая на массивном табурете возле кровати. На которой он, собственно говоря, и покоится в полулежачем положении. Ну, или полусидячем. Самая обычная кровать, на какие он уже успел насмотреться в этом времени – скрипучая панцирная сетка под ватным деревенским матрацем и никелированные шарики на прутьях в изголовье. В комнате было ощутимо прохладно – то ли печь в октябре еще не топили, то ли тепло успело выветриться через вышибленные при бомбежке окна.
Над пострадавшей ногой склонилась девушка в медицинском халате и повязанной на голове косынке, умелыми движениями пеленая ступню турами бинта. Интересно, сколько он без сознания провалялся? Судя по всему, не столь уж и долго, коль зенитчики еще по летучим фрицам пуляют. Собственно, уже и перестали, вот как раз только что бухнул последний выстрел.
Почувствовав, что раненый пришел в себя, санинструкторша – ну, или кто она там? Петлиц под халатом не видно, так что вполне может оказаться каким-нибудь военфельдшером – подняла голову. Быстрая смущенная улыбка сделала миловидное личико еще более привлекательным:
- Ой, простите, товарищ генерал-майор, не заметила, как вы очнулись! Виновата, не могу оторваться, повязку не окончила.
Захватив руками края бинта, девчушка с видимым усилием разорвала его надвое — марля поддалась с легким треском. Тонкие пальцы профессионально завязали аккуратный узелок чуть повыше лодыжки:
- Вот и все, товарищ командир, даже с портянкой мешать не будет. Через сутки повязку нужно будет сменить, не забудьте, пожалуйста.
Ощутив некоторое неудобство, Кобрин потрогал рукой замотанную бинтом голову:
- Благодарю. Что с головой?
- Ничего страшного, несколько царапин, когда вас упавшим потолком привалило. Повезло вам, товарищ генерал, могло хуже закончиться! А так две балки чердачные друг в дружку уперлись, а вы с товарищем майором в аккурат под ними оказались, словно в шалаше каком. Завал бойцы быстро разобрали, и пяти минут не прошло. Пока я прибежала, вас уже наружу и вытащили. Хорошо, что загореться ничего не успело!
- А вроде дымом воняло… — автоматически пробормотал Кобрин, думая о своем.
- Так то сарай с сеном ихняя бомба подожгла! — охотно пояснила многословная медичка. – Пока вас вытаскивали, он и сгорел. Зато немцы больше по тому подворью не бомбились, видать решили, что попали куда нужно.
- А с майором Еремеевым что?
- Живой, не переживайте, ему только спину сильно исцарапало да поясницу ушибло, когда вас собой накрывал.
- Что?! Это в каком смысле собой накрывал?
- Ой, так вы ж не в курсе! Так в прямом и накрывал — вас так и раскопали, вы внизу, а он, значится, сверху. Навалился чтобы от обломков защитить. Только по голове-то как раз вас и ударило, а ему по спине. Но он даже сознания не терял, помогал завал изнутри разбирать. Бойцы говорят, товарищ майор так матерился, что вас сразу же нашли, по голосу. Перевязали уже, в соседней комнате сидит.
- Все-то ты знаешь, красавица. Прямо не доктор, а чистый разведчик! Как звать-то?
- Олесей кличут, товарищ генерал-майор, — смущенно улыбнулась девушка, тут же вытянувшись в неком подобии стойки смирно. – Ой, то есть, виновата, санитарный инструктор боец Ташевич! Разрешите идти? Сейчас вас товарищ военврач второго ранга осмотрит, он тоже в соседней комнате дожидается, просил немедленно сообщить, как вы в себя придете. И начштаба ваш там же.
- Свободны, товарищ санинструктор…
Много времени осмотр стремительно ворвавшегося в помещение военного медика не занял – да и с чего бы? Кобрин и сам мог сказать, что на этот раз обошлось без серьезной контузии, поскольку сознание он потерял, исключительно получив по башке обрушившимся потолком. Да и то не особенно сильно, поскольку иначе б его уже отправили в госпиталь.
Врач, впрочем, придерживался такого же мнения – осмотрев пациента, проверив рефлексы и задав несколько вопросов, лишь развел руками:
- Повезло вам сегодня, товарищ командарм! Стена ударную волну ослабила и вверх отразила, потому она только чердак снесла да перекрытия обрушила. Так что признаков серьезной контузии не вижу, предполагаю небольшое сотрясение, когда вас обломками привалило. По хорошему, вам бы конечно буквально на денек-другой в госпиталь, на обследование, так ведь не согласитесь же?
- Глупостей не говорите, товарищ доктор, — буркнул Сергей, вполне бодро садясь на кровати и натягивая гимнастерку. – Сегодняшним утром немцы начали наступление, будто не знаете, какой уж тут госпиталь?
- Прекрасно вас понимаю, — поправив на узком, с небольшой горбинкой носу покосившиеся круглые очки самого, что ни на есть штатского вида, грустно кивнул тот. – Именно потому и говорю, что повезло. Работы для меня и моих подчиненных и без того скоро ох как немало будет, а если б армия еще и командования лишилась… совсем беда.
Встретившись с Кобриным взглядом, военврач торопливо вскочил на ноги:
- Виноват, товарищ генерал-майор, лишнего сказал! Разрешите идти?
- Идите, — Сергей уже справился с первым раздражением. Да и с чего это он, собственно говоря, решил, что медик, как в этом времени говорить принято, «пораженчество разводит»?! Скорее, как раз вовсе наоборот – абсолютно трезво оценивает ситуацию. Поскольку как профессионал просто не может (да и права такого не имеет) не понимать, что массированное наступление противника даже в самом благоприятном для РККА случае приведет к значительным потерям, прежде всего ранеными. Особенно, с учетом того, КУДА ИМЕННО и с каким упорством рвется противник…
- Погодите… как вас, простите? Прослушал, когда представлялись.
- Военврач второго ранга Антюфеев, — заученно отчеканил тот.
- А по имени-отчеству?
- Иван Никанорович.
- Воевали, Иван Никанорович?
- Так точно, с пятого дня войны… или седьмого? Да, виноват, запамятовал, так и есть, с двадцать девятого июня на фронте. Особенно, правда, повоевать и не пришлось — почти два месяца в тыловом госпитале провалялся, когда нас немецкие пикировщики в самом начале июля на марше раскатали… вместе с эвакуируемыми ранеными и персоналом. Только девять человек и уцелело, если вместе с ранбольными считать. Прямо по красным крестам на крышах автобусов били, подлецы, словно по мишеням…
- Простите меня, Иван Никанорович, погорячился. Никак мысли в порядок не приведу, сами понимаете.
- О чем вы, товарищ командарм?! – Антюфеев, похоже, искренне удивился.
Ну, или сделал вид, что удивился.
- Да все вы прекрасно поняли, товарищ доктор! Иначе с чего б так тянулись. Успокойтесь. Тем более, вы и на самом деле всецело правы – раненых скоро будет немало. Так что, вы уж там постарайтесь… да и я тоже все силы приложу, чтобы вам поменьше работы было.
Видя, что военврач, часто заморгав, собирается что-то сказать, Кобрин махнул рукой:
- Свободны.
- Есть. Только вот еще что: про перевязки не забывайте, пожалуйста. Голова – еще ладно, там всего-то несколько царапин да несильный ушиб, а вот нога – сами понимаете, какая там сейчас гигиена… Входные ворота инфекции, так сказать. Если нагноится, без госпиталя уже точно не обойдетесь.
- Не забуду… а это что? – Сергей удивленно уставился на выложенные на табурет несколько прямоугольных пакетиков, свернутых из серо-желтой бумаги.
- Аспирин, — дальнозорко улыбнулся врач. – Другого обезболивающего у меня не имеется, только в инъекциях, но колоть вас пока повода не вижу. Да маловато у меня препаратов, если честно, всеми силами для тяжелораненых берегу – сами знаете, как нас в последнее время снабжают. Порой даже банальных перевязочных средств не хватает. Эвакуация же, пока еще заводы на новом месте заработают… Так что, если голова сильно разболится или вдруг жар начнется, принимайте по одному порошку, желательно после еды и воды побольше пейте. И обязательно сообщите кому-то из моих подчиненных.
- Понятно, Иван Никанорович, спасибо. Всенепременно сообщу, — Кобрин мысленно иронично хмыкнул – вот делать ему больше нечего, только занятых товарищей по пустякам от дел отвлекать. – Идите. И скажите моему начальнику штаба, чтобы зашел… впрочем, отставить, сам выйду.
Обувшись и перепоясавшись портупеей, Кобрин – а ныне – генерал-майор Ракутин – оправил гимнастерку и, чуть прихрамывая, двинулся к двери. Фуражки в пределах досягаемости не имелось, видимо так и почила в бозе где-то под обломками разрушенной избы, ну да ничего – так даже лучше, гм, героичнее, что ли? Как говорится, голова повязана, кровь на рукаве. Рукав, правда, целехонек, да и по сырой траве тоже ничего нехорошего, к счастью, не тянется – только этого еще не хватало! Но в целом вполне так каноничненько – раненый командир, все такое…

PostHeaderIcon Командарм (5)

Глава 3
Район Вязьмы, 10 октября 1941 года
Такого выхода из слияния с разумом реципиента у Кобрина еще не было. Едва успев ощутить себя командующим 24-й армией генерал-майором Константином Ивановичем Ракутиным, Сергей оказался сброшен с кровати могучим пинком ударной волны. Судя по всему, авиабомба рванула метрах в двадцати от избы, где он расположился на ночлег: стена спрессованного воздуха вышибла окна вместе с рамами и прокатилась по комнате. На спину – повезло, что реципиент спал, не раздеваясь, командирская гимнастерка плотной ткани и исподняя рубаха защитили кожу – сыпанули осколки стекол, в паре метров грохнулся опрокинутый буфет, в глубине которого тоже что-то со звоном разбилось. Комната быстро заполнилась удушливым дымом.
С похвальной быстротой осознав, кто он и где находится, Кобрин перекатился под попавшую под удар стену – чисто автоматически, на одних рефлексах, хрен пойми, чьих, то ли его собственных, то ли Константина Ивановича. Скорее, все-таки его: Ракутин, хоть и участвовал в Гражданской и Финской войнах, вряд ли попадал под внезапную бомбежку. Под локтями и коленями неприятно хрустело битое стекло, несколько раз кожу дернуло короткой болью – порезался все-таки. А вот любопытно, это командованием специально так задумано, или некая накладка вышла? Наверняка второе: в прошлые разы ничего подобного не наблюдалось. Да и какой смысл? Роднин ведь, помнится, говорил, что больше никто не собирается испытывать слушателей в экстремальных условиях. Значит, именно что накладка. Можно даже предположить, чем она вызвана: историческая последовательность начала меняться, возможно, даже лавинообразно. Вот он и попал под одну из таких «лавин», которые не смогли заранее предсказать многомудрые сотрудники академической спецлаборатории. По их данным здесь сейчас вполне обычное раннее утро десятого октября, а на самом деле – именно в эти минуты немецкие пикировщики решили отработать по заранее разведанным целям. История могла измениться буквально на каких-то полчаса, но и этого хватило, чтобы командарм со своим штабом попал под налет. Хотя и вряд ли, конечно, ничего эти самые полчаса не могут изменить. Скорее всего, в той, прошлой реальности этой бомбардировки вовсе не было. Даже наверняка.
Почему именно пикировщики? Да оттого, что он уже ни с чем и никогда не перепутает звук, сопровождающий атаку Ю-87, вот отчего! Поскольку сталкивался, причем, не раз, и не два. Причем в каждом своем погружении в прошлое сталкивался, вот ведь как выходит – уж больно любят фрицы этот свой «точечный инструмент». И когда комбатом был, и когда комбригом, да и в бытность командиром дивизии тоже, пусть и издалека наблюдал. Судьба, блин…
Опять рвануло, теперь несколько дальше. Изба, тем не менее, снова вздрогнула до самого основания, с щелястого потолка посыпался какой-то то ли мусор, то ли труха. Жалобно звякнули, осыпаясь на пол, остатки стекол в перекошенных оконных рамах, в соседней комнате что-то гулко упало. Откуда-то с улицы раздалось знакомое звонкое «пах-пах-пах» тридцатисемимиллиметровых скорострельных автоматов и заполошная пулеметная трескотня – с небольшим запозданием вступили в бой зенитчики, отгоняя непрошенных гостей. Сориентировавшись, Кобрин перекатился в сторону, рискнув подняться на ноги. Ощутимо потянуло сырым уличным холодом и дымом – не знакомой тухлой вонью сгоревшей взрывчатки, а вполне нормальным дымом горящей древесины. Видимо во дворе что-то загорелось. И тут же столкнулся с ворвавшимся в перекошенную дверь командиром в расхристанной гимнастерке и без ремня, налетевшим на него не хуже давешней взрывной волны:
- Тарщ генерал-майор, вы живы?! Целы?! Уходить нужно! Да скорее же! Вас контузило, что ли? Давайте помогу!
«Майор Еремеев, мой ординарец», — автоматически подсказало сознание, несмотря на все перипетии определенно нештатной ассоциации с реципиентом, уже успевшее разобраться, что к чему. – «Игорем Анатольичем звать, с июля сорок первого вместе».
- Нор…мально, Игорек, уходим, — подхватив со спинки упавшего стула портупею и полевую сумку, торопливо зашлепал босыми ногами – только сейчас заметил – к перекошенной двери. Подошву правой тут же болезненно кольнуло – наступил, таки, на стекло, хоть осколков возле двери было и немного. Еремеев, на миг отпустив командира, метнулся куда-то в угол, тут же, впрочем, вернувшись. В руках он держал сапоги с повешенными на голенища портянками. Снова подхватив генерала под руку, едва ли не волоком потащил за собой:
- Да скорее же, Константин Иваныч! Не ровен час, накроет следующей бомбой.
- Не накроет, — рывком освободившись, Кобрин нырнул в дверной проем, в последнюю секунду ухитрившись избежать удара башкой о низкую притолоку. – Первый уже отбомбился, сейчас второй перенесет…
Тяжелый удар навалился будто одновременно со всех сторон, Кобрина швырнуло куда-то вперед и вбок, к счастью примерно как раз в ту сторону, куда они и направлялись. Сознание погасло, и последним, что он еще успел осознать, было: «вот сука, накрыли-таки прямым попаданием. Блестяще экзамен сдал, твою ж фрицевскую муттер…».
****
«Ракутин, Константин Иванович, одна тысяча девятьсот второго года рождения, уроженец деревни Новинки Нижегородского уезда, русский. Тридцатидевятилетний командарм. Прошел две войны, Гражданскую и Финскую, причем, во время первой воевал на Западном фронте, участвовал в польском походе и боевых действиях на Дальнем Востоке. В двадцатых годах – служба на разных должностях в погранвойсках ОГПУ там же. Боевой путь начал помощником командира роты стрелкового полка, к сороковому году дослужившись до начальника Прибалтийского погранокруга. С лета этого же года – генерал-майор.
В 1919 году окончил пехотные курсы красных командиров в Тамбове, в 1931 – Высшую пограничную школу ОГПУ, а в тридцать шестом – вечерний факультет Военной академии РККА имени Фрунзе. Несколько лет преподавал в учебных заведениях НКВД, два года был начальником погранотряда в Белорусской ССР, после чего занял пост начштаба Ленинградского пограничного округа, а еще через год – возглавил ПрибПО.
Великую Отечественную встретил в Прибалтике, с первых дней войны командуя войсками, ведущими оборонительные бои, в частности под Лиепаей и Таллинном. Отозван в столицу, где назначен командующим 31-й армии резерва Ставки, формирующейся под Москвой. В середине июля принимает под командование 24-ю армию. Но не Резервного фронта, как было в прошлый раз, а Западного. И потому теперь вовсе не факт, что ему суждено погибнуть в октябре под селом Семлёво Смоленской области, выводя из окружения попавшие в немецкое «кольцо» войска. Да и место его гибели военные археологи теперь вряд ли станут искать долгих полстолетия. И золотую Звезду Героя с орденами Ленина и Отечественной войны I-й степени он тоже теперь вряд ли получит с пометкой «посмертно» — скорее уж лично из рук товарища Калинина или даже Самого…».
Стоп… это что ж такое получается? Это он что, о самом себе в третьем лице размышляет?! Причем, находясь в бессознательном состоянии и одновременно воспринимая и как исторического персонажа из прошлой версии истории, и как самого себя?! А… кто он сейчас НА САМОМ ДЕЛЕ, собственно говоря? Майор Сергей Викторович Кобрин, слушатель четвертого курса ВАСВ? Или все же генерал-майор Константин Иванович Ракутин, бывший пограничник, а ныне — командарм 24-й армии Западного фронта?
Что за бред?
И все же, кто он такой, КТО?! Что с ним происходит?!
Застонав, Кобрин зашелся в мучительном, разрывающем грудь кашле… и очнулся, парой секунд спустя окончательно придя в себя.
Или не придя, а, скорее, ОСОЗНАВ, кто он такой…

Земля, далекое будущее
- Что значит, накладка?! Какая еще, на хрен, накладка, при вашем-то уровне подготовки?! Вы ведь утверждали, что точка переноса рассчитывается, чуть ли не до долей секунды и фиг знает, скольких знаков после запятой, и многократно проверяется? – сказать, что генерал-лейтенант Роднин был взбешен, выслушивая сбивчивый доклад начальника спецлаборатории – значит, не сказать ничего. – Вы там что, совсем сдурели, что ли?! Да за такое и под трибунал можно угодить, лично прослежу! А еще лучше – на фронт отправлю! Как наши героические предки делали! Кровью, …, искупать!
- Товарищ генерал, да поймите же вы! — застонал бледный, как полотно, ученый. – Подобное крайне сложно предсказать заранее! Практически невозможно! Тем более, раньше ничего подобного не случалось. Причина, полагаю, в том, что изменения истории, вероятнее всего, достигли некой точки невозвращения, своего пика, так сказать! И сейчас мы…
- Заткнись, Виктор Палыч, дай немного подумать, — Иван Федорович уже взял себя в руки, постепенно успокаиваясь. Закончив нарезать круги вокруг рабочего стола, начальник академии тяжело опустился в кресло. Помолчав еще несколько секунд, в упор взглянул на научника:
- Ладно, эмоции побоку. Давай, докладывай подробно, только без лишней воды. Исключительно факты. Что именно произошло, как произошло, почему произошло, чем это грозит – и так далее. И самое главное – что с Сергеем?
- Есть, — по-военному четко ответил тот, вызвав на лице генерала скептическую ухмылку. – Разрешите начать с последнего вопроса: с майором Кобриным ничего критически страшного не произошло – судя по поступающей информации, небольшая контузия и легкие телесные повреждения, полученные в результате обрушения постройки. Ну, в смысле, той избы, где во время бомбардировки находился реципиент. Царапины и пару синяков, проще говоря. Плюс, подошву битым стеклом повредил, тоже неопасно. Жизни ничего не угрожает, это установлено абсолютно точно.
Начлаб сделал крохотную паузу, вопросительно взглянув на Роднина. Верно истолковав взгляд, тот махнул рукой, угрюмо буркнув в стол:
- Присаживайся, шея уже болит на тебя смотреть.
- Благодарю. Так вот, теперь касаемо первого вопроса… вопросов. Согласно нашим данным, никакого немецкого авианалета на деревню, где с позавчерашнего вечера расположился штаб 24-й армии, в прошлой версии истории в эти дни не было. Вообще.
- Но он был? – иронически хмыкнул Иван Федорович. – Что есть факт. Свершившийся, как говорится. Причем, бомбили, насколько я понял, весьма прицельно, наверняка отлично зная, по каким целям работают. Объяснение имеется?
- Предположение, — осторожно поправил научник. – Как я уже говорил, инспирированные нашими действиями изменения главной исторической последовательности (знакомый с этим неуклюжим с его точки зрения термином Роднин поморщился, но промолчал) достигли определенного предела, за которым крайне сложно отслеживать незначительные отклонения от базовой линии, на информации которой мы и выстраиваем наши планы, в частности, выбирая место и время ассоциации с реципиентом. Проще говоря, если тот же Гудериан вдруг решит сменить направление одного из своих ударов, мы этого, разумеется, ни в коем случае не пропустим, поскольку подобное оставит в истории более чем заметный след. Но заранее «заметить» внезапную атаку эскадрильи пикирующих бомбардировщиков или, к примеру, проведенный какой-нибудь мобильной батареей артобстрел — уже не сможем. По крайне мере, до того момента, пока это не вызовет сколь-нибудь серьезного «отклика» в будущем. Конечно, подобное объяснение является весьма упрощенным, но суть примерно такова.
- Ладно, с сутью более-менее понятно. А что там с точкой невозвращения?
- Так в этом-то и первопричина! – буквально подскочил на месте ученый. – Согласно нашим предположениям, в определенный момент количественные изменения должны были неминуемо перейти в качественные! И, судя по всему, именно это только что и произошло! Суммарные изменения, вызванные боевыми действиями проходящих «Тренажер» слушателей, достигли определенного уровня, способного окончательно переломить естественную ригидность исторического процесса.
- Диалектика, блин! – не удержавшись, хмыкнул Роднин. – Тоже мне, открыли Америку! Прямо по учению господина Энгельса шпаришь.
- Ну… в определенном смысле, да… — осторожно согласился собеседник. – По крайней мере, впервые этот закон именно он и сформулировал…
- Хорошо, оставим теоретиков материализма в покое, тем более, все это — не более чем седая древность. Но мы ведь и раньше фиксировали подобные изменения? И прекрасно ориентировались в изменившейся реальности. Вон, того же Кобрина взять – даже во время своего первого погружения он уже многого добился? Два котла предотвратил, кучу народа спас?
- Разумеется, товарищ генерал-лейтенант, — кивнул тот. – Любое более-менее серьезное воздействие на прошлое неминуемо приводит к изменениям будущего, что мы неоднократно и наблюдали. Нынешняя проблема в том, что до определенного предела мы могли четко отслеживать подобное. Причем, отслеживать в реальном времени, по мере необходимости корректируя наши дальнейшие планы. Теоретически считалось, что так будет продолжаться до того самого момента, который и был назван «точкой невозвращения». Что произойдет дальше, мы точно не знали, даже сугубо умозрительно.
- А теперь знаем? – иронически фыркнул Иван Федорович. – Теоретики, понимаешь ли!
- Разбираемся, товарищ генерал-лейтенант. Но, полагаю, уже сейчас можно сказать, что наши теоретические выкладки нашли подтверждение. Нам нужно время… — увидев выражение начальника академии, научник торопливо добавил. – Совсем немного времени! Обработать поступающую информацию, проанализировать, сделать выводы, составить математическую модель…
- Хорошо, я понял, — нетерпеливо дернул рукой Роднин. – Так чем все эти изменения грозят нашей программе и участникам «Тренажера»? Так сказать, в целом и в частности? Например, майору Кобрину?
- В целом – ничем катастрофическим, просто придется более тщательно рассчитывать точку встречи донора и реципиента. Плюс – постоянно иметь в виду возможность неких, гм, осложнений. Те же информационные пакеты, которые мы готовили для наших людей, в определенной мере потеряли актуальность. Ну, а в частности, применительно к нашему испытуемому? Лично я бы предложил немедленно эвакуировать его в наше время. И повторить попытку погружения в прошлое с учетом новой информации и наших новых возможностей. Специалисты информационно-расчетного центра уже работают, главный компьютер загружен на полную мощность, предварительные результаты будут в течение суток. Полагаю, адаптировать имеющиеся компьютерные программы под новые реалии удастся в самые кратчайшие сроки…
- Добро, работайте, — буркнул Роднин, не глядя на ученого. – Мне эти подробности без надобности, нужно будет — сам разберусь, не настолько уж и тупой. Что же до товарища майора? Эвакуацию запрещаю категорически, только в случае непосредственной угрозы жизни или опасности невыполнения задания.
- Но…
- Это приказ, так что не обсуждается! А с Кобриным все нормально будет, нисколько в этом не сомневаюсь. И не из таких передряг выбирался. Все, свободны. Докладывать каждый час, всю новую информацию сбрасывать на мой терминал. Возникнут вопросы – сам с вами свяжусь.
- Так точно, — зачем-то одернув лабораторную пижаму, словно это была военная форма (что выглядело достаточно комично), начальник спецлаборатории аккуратно отодвинул кресло и бочком двинулся к выходу.
- Да, вот еще что. Ветвицкая в курсе наших… проблем?
- Нет, — отрицательно качнув тот головой. – Это вообще была не ее смена, вышла… ну, сами понимаете, почему. Вернее, из-за кого. Когда мы получили первую телеметрию, Маша… то есть товарищ прапорщик уже покинула лабораторию.
- Вот и не сообщайте ей ничего, пока сами не разберетесь. И временно ограничьте доступ, только аккуратно. Если полезет узнавать, что с Кобриным, а она обязательно полезет — пусть думает, что сервер там перезагружается, или еще что – вам виднее, не впервой. Это тоже приказ. Идите.
Дождавшись, когда за ученым закроется дверь и индикатор защитного контура засветится ровным зеленоватым светом, Иван Федорович задумчиво постучал пальцами по лакированной столешнице, зачем-то взглянул на подушечки, будто намереваясь обнаружить там следы пыли, и едва слышно пробормотал:
- Вот и дождались… Не ошиблись, получается, высоколобые относительно этой самой точки невозвращения, все верно предположили. И это хорошо, очень даже хорошо! А Серега… Серега справится, пусть только попробует мне не справиться!..

PostHeaderIcon Командарм (4)

…До хруста в суставах потянувшись, Кобрин откинулся в кресле. Что ж, с тем, как обстояло дело в реальности, он ознакомился – да, собственно говоря, мог бы особенно и не напрягаться, и без того все прекрасно помнил. Уж историю-то они учили в прямом смысле назубок, ночью разбуди – отбарабанит по памяти даты, номера частей, что наших, что вражеских, и имена-фамилии их командиров. Пора выяснить, как все это ТЕПЕРЬ выглядит.
Утопив в гнездо приемника очередную полученную от Роднина «сливу» информационного кристалла, как и в прошлый раз, помеченную зеленой полосой «для служебного пользования», ввел пароль и развернул голоэкран, уже привычно выбрав тестовый вариант подачи информации. В первую очередь обратив внимание на даты. 10 октября, ага. Иными словами, события в этом варианте истории снова «отстают» хоть и не на месяц, как в прошлый раз, а всего лишь на неделю – в реальности сражение в районе Вязьмы началось второго числа. Ну, это вполне ожидаемо, так что нечему и удивляться – куда хуже было бы, случись как раз таки наоборот. Впрочем, не суть важно. А вот отчего «отставание» сократилось – стоит выяснить, и поскорее. Хотя определенные мысли насчет этого имеются…
Коснувшись сенсорной области, раскрыл раздел, озаглавленный «силы сторон и диспозиция на 10.10.1941». Вчитался – и, не сдержавшись, присвистнул, благо услышать его все равно никто не мог. Ага, вот оно как, оказывается! Интересненько. Очень даже любопытно, очень.
Сверившись с картой – как водится, подробнейшей, разумеется, — ненадолго задумался, переваривая информацию. Ну что ж, вполне предсказуемый, хоть и несколько неожиданный вариант развития событий. «Быстроногому Гейнцу» все-таки удалось склонить фюрера не разворачивать часть войск на Киев, а продолжить наступление на Москву. Впрочем, справедливости ради стоит признать, что причина этого, вполне возможно, не столько в убедительности доводов Гудериана, сколько в серьезно изменившейся стратегической обстановке. Равно как и в том, что в некоторых ситуациях проще было принять его предложение, чем продолжать бесконечные споры – командующий 2-й танковой группой, при всем своем несомненном военном таланте, отличался крайне отвратительным и склочным характером, из-за чего его терпеть не могло большинство остальных генералов Вермахта. Настолько, что аж на дуэль хотели вызывать.
Прекрасно осознававшее, что осенняя распутица и зимние морозы все ближе, Оберкомандование просто вынуждено было сокращать «отставание от плана» трещавшего по всем швам, а по сути, уже добрых полтора месяца вовсе не существовавшего блицкрига, за счет отказа от ряда прежних действий. Так что Гудериану, вероятно, и не пришлось особенно упорствовать – скорее всего, данное решение и без него оказалось бы принятым. С середины октября по ноябрь был самый пик распутицы, дожди начались еще в конце первой недели месяца, недаром же в реальной истории с конца октября на фронте произошла оперативная пауза, продлившаяся до 15 ноября, поскольку дороги развезло до полной непроходимости. Для обеих сторон. Так что, либо начинать наступление не позже середины октября – либо не начинать вовсе, что для немцев смерти подобно. Поскольку воевать зимой фриц крайне не любит. Мы, конечно, тоже от подобной перспективы не в восторге, но, если нужно, будем спокойно воевать без оглядки на столбик термометра, какую бы цифру ниже нуля он там не показывал. Что, собственно говоря, неоднократно с успехом и доказывали… Тающий с каждым днем моторесурс, опять же: лишние недели боев пожирали его с пугающей быстротой. Тем более, генерал-полковник Гёпнер со своей Panzergruppe. 4 практически выбыл из текущих планов ОКВ — Эриху просто нечего перебрасывать в полосу наступления ГА «Центр», уж больно плотно он завяз под Ленинградом. Тут бы собственные потери поскорее восполнить, какая уж там подмога?
Дочитав до этого момента, Сергей ухмыльнулся: а ведь не без его участия подобная ситуация-то возникла, ох не без его! Как говорится, мелочь, а приятно. Хотя, по здравому размышлению, отчего же, собственно, мелочь? Вовсе даже никакая не мелочь, угу…
Ладно, поехали дальше. Итак, в ТОЙ реальности Вяземский котел организовали, по сути, Гот и Гёпнер. Гудериан же наступал от Шостки в направлении Севск-Орел и далее к Туле. Сейчас ситуация, хоть и изменилась, в целом напоминает прошлое, разве что подразделения Гудериана ныне располагаются в районе Рославля, поменявшись местами с четвертой танковой группой. Точнее, не поменявшись, а именно что заняв ее позиции и полосу наступления. Упрощенно говоря, в ЭТОЙ истории вместо поворота на юг гитлеровцам предстоит операция по окружению и разгрому Западного фронта. А вот Резервного фронта в привычном виде пока что просто не существует, поскольку вследствие затянувшейся (в нашу пользу) обороны Смоленска на этом направлении не проводилось и ряда наступательных операций. Вместо него имеются отдельные армии резерва (номера которых частично не совпадают с реальной историей), пока что дислоцированные там, где им и полагается — позади порядков действующих войск, то бишь – в тылу. В результате – ситуация под Киевом однозначно лучше, чем была, да и катастрофы под Брянском, очень на то похоже, не намечается.
А что у нас с командованием? А с командованием у нас вот что – Западным фронтом руководит – как и в реальности – генерал-полковник Конев, Брянским – Еременко, тоже генерал-полковник. Так что тут без изменений. Зато самый усатый советский маршал, «братишка наш Буденный», пока что не у дел – поскольку Резервного фронта, который он и должен был возглавить, просто нет: смотри выше, как говорится. Что ж, вполне логично, вполне. Что еще? Ага, авиация. Ну, тут практически все осталось, как и в прошлый раз – герр Кессельринг против сводных сил фронтовой авиации, дальних бомбардировщиков и частей столичной ПВО. Возможно, по общей численности соотношение даже несколько сместилось в немецкую сторону, но не особенно и критично. Кроме того, имеется ссылка на некие САпОР — «смешанные авиаполки особого резерва» — ни о чем подобном Сергей раньше не слышал. Истребительные авиационные полки особого назначения – к примеру, 401-й, в сорок первом прикрывавший московское небо и сопровождавший самолеты членов ставки ВГК, – это да, было. Но вот это, похоже, личная инициатива Сталина, который уже наверняка получил и принял к сведению хоть какую-то информацию «из будущего», просто не мог не получить. То ли от Зыкина, то ли еще от кого – в конце концов, не один Кобрин в прошлом повоевать успел, и не по одному разу, между прочим. А Иосиф Виссарионович – отнюдь не тот человек, чтобы оставить без внимания ТАКИЕ сведения, пусть даже наверняка и не доверяет до конца весьма сомнительным с его точки зрения информаторам – а то бы сам Кобрин доверял, окажись на его месте! Но и не отреагировать просто не может, уж больно все серьезно…
Кстати, насчет этих самых информаторов – запустив внутренний текстовый поиск, Кобрин убедился, что сотрудник госбезопасности Виктор Зыкин нигде не упоминается. Ладно, когда закончит с основным массивом данных, можно будет снова пробить его судьбу по архиву Минобороны… хотя вовсе не факт, что информация – как и в прошлый раз – снова не окажется для него закрыта. Хотя… это к сведениям о загадочной «группе «А» ему доступа не было, а про самого Витьку, к сорок четвертому дослужившемуся до майора ГБ, информация в базе данных имелась, пусть и краткая. Собственно, почему именно «дослужившемуся»? Зыкин ведь уже получил лейтенанта госбезопасности, что соответствует армейскому капитану, так что майор является просто следующим очередным званием. Год-то на дворе сорок четвертый, ага…
С другой стороны командарм – это, как ни крути, уровень, так что можно будет попытаться разузнать о судьбе боевого товарища уже там, в прошлом. Не из архивов, а по своим каналам, хоть через тот же особый отдел – мало ли, с какой целью командующий армией интересуется неким особистом в не особо-то и высоком звании? Может, служили вместе, или еще чего. А и начнут копать, он, скорее всего, уже обратно в свое время вернется – пока маховик раскрутится, по любому времени немало пройдет. Если, конечно, время будет. Поскольку пока абсолютно не понятно, что его ждет непосредственно после переноса сознания… Нет, вряд ли ассоциация с реципиентом произойдет в некий критический момент, например, во время немецкого артналета или буквально за полчаса до начала боевых действий, но все же расслабляться не стоит. Тогда, осенью сорок первого, порой и командующие армиями в бою погибали или в плену оказывались, так что зарекаться уж точно не нужно…
Да и не в этом дело – а с чего он, собственно-то говоря, вообще решил, что подробные сведения о боевом товарище должны находиться в архиве Министерства обороны?! Витька ведь к госбезопасности относился, значит, и подробная инфа о нем должна храниться в архивах НКВД-МГБ-КГБ-ФСБ! Доступ куда Кобрин получить, скорее всего, тоже может, но исключительно через запрос к командованию академии, несмотря на все прошедшие годы и снятие грифов секретности. Смежники – они такие, всегда предпочитали свои секреты отдельно хранить. Вот только… стоит ли? Настолько ли оно принципиально, чтобы генерал-лейтенанта о помощи просить? Сам ведь только что решил, что уровень командующего армией многое узнать позволяет. Пусть не о загадочной группе «А», конечно, так хотя бы просто о самом Зыкине?
Тьфу ты, вот он дурень, растекся мыслью по древу, а так ведь и не узнал, В КОГО он, собственно, попадет на этот раз!
Свернув, не закрывая, файл и карту, Сергей раскрыл новый раздел и вдумчиво вчитался. Понятно. Ну что ж, более чем достойный командир, он сочтет за честь повоевать вместе с ним. Ага, именно так: «вместе». Говорить, даже про себя, «вместо него» Сергей с некоторых пор считал… ну, не этичным, что ли? Потому вот именно что «вместе». А то, что реципиент погиб, прорываясь из окружения, пожалуй, даже и лучше: теперь у Кобрина появляется серьезный шанс подарить человеку новую жизнь и новые возможности еще не раз оказаться полезным Родине…

PostHeaderIcon Командарм (3)

Глава 2
Земля, далекое будущее
Кобрин поерзал на выстилавшем капсулу эргономичном матраце, на котором ему предстояло провести энное количество – в зависимости, как пойдет выполнение нового задания — дней. Кожу обритой налысо головы легонько щекотал плотно прилегающий «чепчик» мнемопроектора; грудь стягивала упругая полоса с многочисленными датчиками системы жизнеобеспечения, контролирующими работу сердца, дыхание, периферические нервные рефлексы, потоотделение – и еще десяток разных показателей, о большинстве которых Кобрин и понятия не имел.
Все было знакомо и привычно, как уже бывало не раз. За исключением только одного, пожалуй: сегодня в прошлое его провожал не очередной безликий лаборант, чье лицо скрывала маска стерильного медкостюма, а любимая женщина, совсем недавно ставшая полноправной невестой…
- Удобно? – проверив показания планшета, Ветвицкая отложила прибор и склонилась над Сергеем, уперевшись ладонями о край «ванны». Уже находящийся под действием введенных в кровь препаратов, упрощавших процедуру погружения (а заодно понижающих уровень тревоги), майор, тем не менее, нашел в себе силы улыбнуться:
- Нормально, Маш, не впервой. Плавали, знаем. Пока. Береги нашего парня.
- С чего бы это вдруг парня? – деланно возмутилась та, скрывая волнение. – Будто сам не знаешь, что ничего еще точно не известно, срок слишком мал. Так что вполне возможно, будет девочка!
- Парень будет, нутром чую, — безапелляционно сообщил Кобрин, как ему казалось, твердым голосом. На самом деле сознание уже туманилось, и говорить с каждой минутой становилось все сложнее. Равно как и складывать слова в осмысленные фразы.
- Наследник… Кстати… мне стрижка идет? По моему… ничего, а? Правда… голове холодно… и вообще… снова чувствую себя… салагой в учебке.
- Конечно, — грустно согласилась девушка со всем сразу, с нежностью глядя на Кобрина. И чуть слышно добавила:
- Возвращайся с победой, Сережа, мы оба тебя очень ждем.
Выпрямившись, решительно коснулась пальцами сенсорной панели, отдавая компьютеру необходимую команду. Прозрачная крышка плавно пошла вниз. На миг, когда внутри медблока устанавливалась собственная атмосфера и давление, неприятно заложило уши, затем знакомо пахнуло какой-то медицинской химией и озоном. Но Сергей этого уже не заметил, стремительно проваливаясь в привычное ничто темпорального переноса, где не было ни верха, ни низа, ни времени, ни пространства, ни жизни, ни смерти…
****
Тремя днями ранее
- Присаживайся, — Роднин разрешающе махнул рукой. На сей раз Сергей тормозить не стал – просто прошел к «своему» месту, заняв знакомое кресло. Краем сознания отметил приметное пятнышко на мягком подлокотнике: кресло и на самом деле было то самое, без обмана. Собственно, нечему и удивляться: говорил же уже – армия и флот свои традиции чтят свято. Кстати, а вот интересно, если б кресло вдруг сломалось – что бы товарищ Роднин делал? Новое заказал, или старое отремонтировать приказал? Чтобы традицию соблюсти?
- Давай сразу к делу. Или имеешь какие-то вопросы, просьбы, предложения?
- Никак нет, товарищ генерал-лейтенант, не имею.
- Вот и ладненько. Не удивляйся, положено мне у тебя спросить. Вдруг передумал участвовать? – Иван Федорович, не скрываясь, ухмыльнулся, показывая свое отношение к сказанному. А Кобрин мельком подумал, что начальство все реже и реже использует термины «Тренажер» или «тренировка». Любопытно – это что-то значит? Дают понять, что не все столь просто, как представлялось три года назад? Или просто совпадение?
- Про переводные экзамены не спрашиваю — знаю, что все сдал на отлично. Держишь марку, а? Или, как там наши славные предки говорили, «фасон»?
- Стараюсь. Это в Одессе так говорили, насколько помню, товарищ генерал-лейтенант.
- Без чинов, Сергей, — мотнул головой Роднин. – Может, и в Одессе, тебе виднее. Ты в истории куда больше меня разбираешься. Но Одесса подождет, там пока все не настолько критично. Крым мы уже практически наверняка не сдадим, так что… продержится. Ну, так что, догадываешься, куда в этот раз отправиться придется?
- Разумеется, Иван Федорович. Под Москву, конечно, куда ж еще. Вяземский котел, а? Угадал?
- Котел? – деланно удивленно вскинул брови начальник академии. – Ну, если СНОВА случится котел, то я тебе, Сережа, не завидую. И очень сильно разочаруюсь в твоих профессиональных качествах. Какой же ты тогда командующий армией, коль позволишь свои войска в котел запереть? В целом понятно?
- Так точно, — улыбнулся Кобрин. – Я так и думал. Сделаю все возможное!
- Вот и молодец, товарищ слушатель. Красивостей говорить не буду, сам знаешь, не мастак. Да и что тебе после Ленинграда объяснять? Задание серьезное, так что не стоит думать, будто предки и без нас справились. Справиться-то справились, да вот какой ценой помнишь? Сколько людей положили, знаешь? И чем все это аукнулось?
Кобрин знал. И помнил.
Вяземский котел, наряду с летними поражениями, стал поистине крупнейшей катастрофой Красной Армии осени сорок первого, иногда называемой послевоенными историками «черным октябрем». Меньше чем за полторы недели в окружение попали четыре армии, а суммарные безвозвратные потери составили до девятисот с лишним тысяч бойцов, из которых только в плен попало более полумиллиона, в том числе и три командарма – генерал-майор Вишневский и генерал-лейтенанты Ершаков и Лукин. Еще один командующий армией, генерал-майор Ракутин, погиб при выходе из окружения. Было потеряно более тысячи танков и в пять раз больше арторудий разных систем; потери же автотранспорта в статистику и вовсе не входили. В результате операции «Тайфун» силам группы армий «Центр» удалось прорвать советскую оборону на всю глубину, открыв дорогу к Москве, и в кратчайшие сроки дойти до Можайской линии обороны. Чтобы спасти ставшую катастрофической ситуацию, Ставке пришлось срочно восстанавливать фронт, ради выигрыша во времени бросая под фашистские танки дивизии народного ополчения и не закончивших обучение курсантов военных училищ…
Правда, имелась и оговорка: так было в том, прошлом варианте истории…
- Так точно, помню и знаю.
- Хорошо, Сережа. Как и год назад, у тебя достаточно времени на ознакомление с реальной обстановкой на фронте, доступ открыт в полном объеме. Работай. Только имей в виду – да, ход истории достаточно серьезно изменился, в том числе и с вашей помощью. Но к столице немец, как бы то ни было, по-прежнему прет изо всех сил – «Тайфун» никто ни отменять, ни притормаживать не собирается. Скорее, наоборот – изо всех сил форсировать, поскольку сроки не просто поджимают, а горят ярким пламенем. И то, что на Северном фронте фрица всерьез осадили, ситуации существенно не меняет, увы. Да, по сравнению с нашей реальностью, сейчас немец всерьез запаздывает, на некоторых участках фронта больше чем на месяц, но сил у него пока более чем достаточно. Разве что Гёпнер со своей танкогруппой в грядущем наступлении если и поучаствует, то исключительно на вторых ролях – не до того ему сейчас, недавние раны зализывает. Но особо на это не надейся, потому и не расслабляйся. Одно радует – и время, и, особенно, погода на нашей стороне – сам знаешь, каким был конец осени и зима сорок первого. Вот только и тебе тоже сложновато воевать будет, учитывай это. Вопросы есть?
- Никак нет, Иван Федорович.
- Свободен, работай с информацией. Три дня — не столь уж и много.
- Разрешите идти? – Кобрин подхватил со столешницы форменное кепи.
- Погоди, Сережа, — Роднин внезапно поднялся на ноги и обошел стол, остановившись в полуметре от вытянувшегося по стойке смирно офицера:
- От имени руководства академии и от себя лично, разумеется, поздравляю со скорой женитьбой! Все правильно, майор, офицер генштаба не должен бобылем ходить. Да и для подчиненных плохой пример – что за командир такой, коль собственную жизнь устроить не может? Так что рад за тебя… в смысле, за вас! И выбор удачный, честное слово. Одним словом – держи ордер, активировать можно хоть сегодня.
Кобрин с искренним удивлением взглянул на протянутый пластиковый прямоугольник.
- Держи, держи, не вечно ж вам по кубрикам мыкаться, то она у тебя в гостях, то наоборот. Пора, так сказать, семейное гнездо обустраивать. Квартира пока служебная, разумеется, после выпуска получите собственное жилье. Удивлен?
- Так точно, удивлен… спасибо!
- Не за что. Иди, готовься. Времени мало, а работы, как водится – полно. Вот теперь точно все, свободен, товарищ майор…
****
Итак, Вяземская оборонительная операция, проводимая силами Западного и Резервного фронтов, менее чем за две недели ставшая для РККА одним из самых страшных разгромов Великой Отечественной войны. Чередой стремительных ударов группе армий «Центр» удалось совершить, казалось, невозможное: полностью обрушить фронт, перемолов большую часть советских войск, и выйти на близкие подступы к Москве. К середине октября – а немецкое наступление началось второго числа – перед столицей почти не осталось боеспособных частей. Сложно сказать, можно ли найти конкретного виновного в произошедшей катастрофе – скорее всего, нет. По большому счету, осенью сорок первого гитлеровцы переиграли советский Генштаб, который сосредоточил главные силы в центре, ожидая основного удара в направлении Смоленск – Ярцево — Вязьма. Именно здесь был создан мощнейший оборонительный рубеж, подпертый с тыла загодя подготовленными запасными позициями. Нанеси фашисты удар в этом направлении, они вряд ли сумели проломить советскую оборону. К сожалению, остальные направления были прикрыты значительно хуже – на то, чтобы и там создать такую же мощную оборону, просто не хватало резервов.
Разумеется, основные удары гитлеровцы нанесли вовсе не в этом направлении…
Нет, в нашем Генеральном штабе тоже сидели отнюдь не новички — причина, скорее всего, была в ином. Просто в полной мере проявился высочайший профессионализм поднаторевших в стратегическом планировании немецких штабистов и великолепная выучка и маневренность гитлеровских войск. Но Генштаб РККА ошибся не только в направлении главного удара, словно позабыв уроки летних сражений, однозначно указывающих, что противник предпочитает бить по флангам сходящимися ударами. Другим глобальным просчетом оказалось то, что среди высшего командования бытовало мнение об ударе всего одной танковой группой, пусть даже и весьма мощной и насыщенной бронетехникой. Тот факт, что немцы атаковали сразу ТРЕМЯ, оказался весьма неприятным сюрпризом, приведшим в итоге к поистине колоссальной катастрофе.
Вторая танковая группа Гудериана ударила по порядкам 13-й армии, третья ТГ Гота – в стык 30-й и 19-й армий, а Гёпнер со своей Panzergruppe. 4 атаковал 24-ю и 43-ю армии. Каким образом наша разведка ухитрилась не заметить столь крупную перегруппировку войск, Кобрин точно не знал (в архивах МО соответствующих данных отчего-то не обнаружилось, несмотря на полный доступ ко всем без исключения файлам), но факт оставался фактом. Фрицам удалось практически незамеченными развернуть с южного направления танки Гудериана и перебазировать группу Гёпнера из-под Ленинграда. Таким образом, к началу октября 1941 года Вермахт обладал для наступления на Москву более чем серьезной силой, сконцентрированной для нескольких проводимых одновременно мощных ударов.
Были и другие ошибки нашего командования – например, не слишком удачное расположение линий обороны фронтов и категорический запрет на отступление, помешавший своевременному выводу армий центра при угрозе попадания в «котел», снятый только пятого октября и дошедший до войск только через сутки, когда кольцо окружения уже замкнулось. Как и в июне-июле, приказы порой доходили до адресатов слишком поздно или не доходили вовсе, что лишь добавляло неразберихи. Разумеется, имелись проблемы с логистикой (впрочем, у немцев с этим было немногим лучше) и с авиаподдержкой. Хоть суммарное число задействованных в сражениях боевых самолетов оказалось практически равным с обеих сторон – 1348 советских (ВВС трех фронтов плюс приданные им дальние бомбардировщики и истребители московской ПВО) против 1320 самолетов второго Luftflotte генерал-фельдмаршала Кессельринга.
И все же огромное количество окруженных в районе Вязьмы войск, большинство из которых оставалось вполне боеспособными, существенно задержало набиравший обороты смертоносный каток двигающегося к столице «Тайфуна». Поэтому, Вяземская операция, в определенной мере, свою задачу выполнила, пусть и чудовищной ценой – темп наступления был окончательно снижен. Постоянные попытки прорыва из окружения распыляли немецкие силы, заставляя маневрировать войсками, выбивали живую силу и технику — и выигрывали поистине драгоценное время для укрепления Можайской линии обороны. Но и этот рубеж тоже оказался не последним. Он продержался до 25 октября, а тем временем шла переброска под Москву свежих дивизий с Дальнего Востока — к этому времени стало окончательно ясно, что Япония не собирается атаковать СССР как минимум до взятия гитлеровцами Москвы. Следом было еще ноябрьское наступление немцев направлением на Клин и Тулу. И, последней отчаянной попыткой переломить ситуацию, удар в первых числах декабря в районе Апрелевки и Дмитрова.
Пятого декабря началось советское контрнаступление, подкрепленное десятью «сибирскими» дивизиями Дальневосточного фронта. Спустя трое суток, осознав, наконец, что захватить Москву в ближайшее время уже не удастся никакими силами, Гитлер подписал знаменитую «директиву №39» о переходе к обороне на всем протяжении фронта. В первой половине января нового, одна тысяча девятьсот сорок второго года, после месячной оперативной паузы, советские войска начали полноценное наступление, к марту отбросив противника от столицы на две сотни километров и нанеся ему весьма существенные потери. Удалось полностью освободить три области – Московскую, Тульскую и Рязанскую, и отдельные районы Калининской, Орловской и Смоленской. Но срезать Ржевско-Вяземский плацдарм, равно как и полностью разгромить силы ГА «Центр», сил не хватило. Впереди была весенне-летняя кампания, чреватая для обеих сторон, как новыми победами, так и поражениями. Но уже приближался, пусть пока еще и достаточно медленно, Сталинград, а значит — коренной перелом в величайшей войне…
Так было в той, прошлой реальности.
Которая сейчас, как догадывался Сергей, уже претерпела весьма существенные изменения.

PostHeaderIcon Командарм (2)

Интерлюдия
Лейтенант Федор Кобрин, сентябрь 1941 года
- Ну что ж, товарищ лейтенант, счастливо. Искренне желаю больше к нам не попадать! – медик энергично потряс ладонь Кобрина. – И помните — хотя бы еще неделю, а лучше две, ногу всячески щадить. Всячески. Никаких запредельных нагрузок, никаких тренировок, кроме тех, что я показывал. Сами видели, какой сложный был перелом – просто чудо, что выкарабкались без осложнений и кость нормально срослась. Да что там кость, запросто могли и вовсе ногу потерять! А насчет мышц не волнуйтесь, атрофированные волокна быстро восстановятся, еще и повоюете, и на собственной свадьбе спляшете.
- Спасибо за заботу, товарищ военврач третьего ранга, — смущенно улыбнулся разведчик. – Все ваши наставления помню, отнесусь со всей серьезностью. Просьба у меня к вам, — Федор протянул сложенный пополам конверт, не фронтовой треугольник, а самый обычный довоенный, с зеленым гербом, надписью «местное» и пятнадцатикопеечной маркой с красноармейцем на лицевой стороне. — Вы вот Леночке… то есть, виноват, медсестре Алексеевой записочку передайте, душевно прошу. Тут письмецо ей да моя полевая почта. А адрес госпиталя я крепко запомнил, напишу, как только в часть прибуду. Хотел лично попрощаться, а оно вон как вышло – говорят, с утра на склад уехала.
- Передам, — без улыбки кивнул военврач. — Вы ей обязательно пишите, товарищ лейтенант, она к вам очень хорошо относится. Сами знаете, каково ей после того, как узнала, что мать с ее младшей сестрой под бомбежкой погибла. Удачи. Ступайте, госпитальная машина вас до станции подбросит, как раз на поезд успеете.
- Еще раз спасибо, — слегка прихрамывая и опираясь на самодельную трость, Кобрин двинулся к урчащей работающим на холостом ходу мотором полуторке, в кузове которой расселись на баулах с каким-то госпитальным барахлом несколько выписанных красноармейцев, как и он едущих на железнодорожную станцию. Вот и все, закончился надоевший до колик «санаторий», пора и снова на фронт. Потренируется малехо, силы восстановит – и вперед. Разведчику завсегда работа найдется.
Окрикнули Федора, когда он, стянув с плеча тощий солдатский сидор с немудреными личными вещами, уже поставил здоровую ногу на заднее колесо, собираясь забраться в кузов. Устроившийся у самого борта боец протянул руку, готовясь помочь.
- Товарищ лейтенант? Погодите, пожалуйста.
Убрав ногу, разведчик удивленно оглянулся. От запыленной по самую крышу «эмки» к нему быстрым шагом, почти бегом, шел незнакомый командир со знаками различия младшего лейтенанта ГБ. Автоматически одернув гимнастерку и поправив фуражку, Федор бросил ладонь к козырьку:
- Слушаю, товарищ младший лейтенант государственной безопасности?
- Лейтенант Кобрин? Федор Андреевич?
- Так точно.
- Младший лейтенант Колосов, госбезопасность, — Федор скользнул взглядом по протянутому удостоверению, предъявленному, как и полагается, в развернутом виде.
- Слушаю вас, товарищ младший лейтенант?
Тот быстро взглянул на заинтересованно прислушивающихся красноармейцев:
- Давайте отойдем к моей машине. Разговор имеется. Не для посторонних.
- Мне в часть нужно, — нахмурился Федор. – Предписание на руках. Опоздаю на поезд – когда еще следующий будет? Сами знаете, что на дорогах творится.
- Успеете, в случае чего я вас на своей машине до станции подброшу, так всяко быстрее выйдет. А и опоздаете – так сообщим в часть. Следуйте за мной.
Отметив это самое «в случае чего» и сказанное в приказном порядке «следуйте за мной», Кобрин помрачнел еще больше. Это что еще за дела такие? С другой стороны, не противиться же – как ни крути, приказ старшего по званию. Да и интересно, честно говоря, что от него госбезопасности вдруг понадобилось. Ладно, разберемся – мало ли, что им от него нужно? Может, снова про тот рейд в немецкий тыл под Смоленском поговорить хотят… хотя, вряд ли, давненько дело было, фронт вон уж куда сдвинулся…
- Садитесь, — подойдя к автомашине, контрразведчик распахнул перед ним заднюю дверцу.
Пожав плечами, Федор аккуратно умостился на сиденье. Поерзал, поудобнее пристраивая раненую ногу, уложил рядом вещмешок и тросточку с гильзой от крупнокалиберного пулемета вместо набалдашника. Колосов уселся рядом. Водитель с двумя сержантскими треугольниками на петлицах, не дожидаясь приказа, завел мотор и плавно тронул автомобиль с места, выруливая с госпитального двора.
Привычным жестом сбив на затылок фуражку и отерев взмокший лоб носовым платком, Колосов произнес:
- Уф, жарища, хоть и сентябрь на дворе. Пока до вашего госпиталя добрались, семь потов в этой коробке сошло, хоть открывай окна, хоть не открывай.
«Пытаешься наладить контакт?», — мысленно хмыкнул Кобрин. – «Мол, поговорим попросту — и все такое-прочее? Знакомо. Нас примерно так же учили. Но вот зачем?».
- Гадаете, что у меня за дело? – словно прочитав его мысли, осведомился особист. — Не волнуйтесь, товарищ лейтенант, все в полном порядке. Ровным счетом ничего страшного не произошло, и уж тем более это никакой не арест.
- Да я, в общем-то, и не переживаю, товарищ младший лейтенант, — вполне искренне усмехнулся Федор. – С чего бы мне, собственно, переживать? Когда одной ногой на том свете побываешь, на многое, знаете ли, вовсе иначе смотреть начинаешь. А я побывал, можно так сказать. Так что абсолютно спокоен.
- Вот и прекрасно. А насчет остального? Не уполномочен разглашать, уж не обессудьте. Мое дело маленькое, доставить вас из точки А в точку Б, как в школьной задачке по арифметике говорилось. Помните?
- И где у нас точка «бэ», ежели не секрет? – не поддержав шутки, хмыкнул разведчик, поморщившись от боли в ноге – автомобиль резко качнуло из стороны в сторону, и он ощутимо ударился коленом о спинку переднего сиденья.
- Вася, поаккуратней, не дрова везешь, — тут же отреагировал Колосов, обратившись к водителю. – Мы никуда не опаздываем.
И продолжил, как ни в чем не бывало:
- А точка Б, товарищ лейтенант, на аэродроме. Где нас с вами ждет самолет.
- Даже так? Самолет? – откровенно опешил Кобрин, на сей раз удивившись уже по-настоящему. – А самолет-то зачем? Нам?
- Так известно зачем – в Москву лететь. А уж там вам все и объяснят. Подробно и по пунктам.
Услышанное оказалось настолько неожиданным, что в первую минуту Федор даже не нашелся, что и сказать. По-своему расценив его молчание, младший лейтенант добавил:
- Да не напрягайтесь вы, товарищ лейтенант, просто приказ у меня именно такой – забрать вас из госпиталя и в столицу доставить. Ну не имею я права никаких подробностей разглашать! Вот доберемся до Москвы, так начальник мой, товарищ Зыкин, сам все и объяснит. Тем более, это его идея была – вас отыскать. Когда он за товарищем комбригом прилетал, просто не знал, что и вы тут же рядышком находитесь. То ли с документами какая-то путаница вышла, то ли еще что, но пока вас отыскали – больше трех недель прошло.
- За подполковником Сениным? – переспросил Федор, припомнив августовские события, когда командира 202-й танковой бригады внезапно забрал неизвестно куда какой-то пришлый особист. Об этом все раненые пару дней в курилке шепотом судачили, с подачи его экипажа, проходившего лечение в этом же самом госпитале. Медицинское начальство подобные слухи опровергало, утверждая, что комбрига по состоянию здоровья просто перевели в специализированный госпиталь, но солдатский телеграф такая штука, что не обманешь, как ни старайся… Гм, любопытно, очень даже любопытно…
Поскольку его самого именно товарищ подполковник со своим экипажем от неминуемой смерти и спас, когда фрицы в том овражке захватили да в свой броневик без сознания запихнули, чтобы в плен везти. Отбил по дороге и доставил в полевой госпиталь. Сюда его уже после операции отправили, эвакуировав на ту сторону Днепра вместе с другими пациентами буквально за пару часов до того, как немецкие бомбы перемешали медсанбат с землей. Сам он ничего этого, понятное дело, не помнил, поскольку почти неделю в беспамятстве провалялся — уже здесь танкисты рассказали, которых нежданная встреча тоже изрядно удивила. Еще и фамилию перепутали, так что, как оклемался немного, пришлось доказывать, что никакой он не Кубрин, а вовсе даже наоборот Кобрин. С комбригом, правда, ни повидаться, ни поговорить так и не удалось – после тяжелой контузии к нему лишних людей не пускали. Ну, да не суть. Другое важно: выходит, что сначала товарища подполковника куда-то забрали, а теперь и за ним прибыли? И это каким-то образом между собой связано? Но почему, зачем? Ровным счетом ничего не понятно – экипаж товарища комбрига, вон, еще на прошлой неделе выписали и на фронт положенным порядком отправили, а его вот сегодня должны были…
- Ну, да, за ним… — похоже, контрразведчик уже понял, что сболтнул лишнего. – Все, товарищ лейтенант, я уже достаточно рассказал. Более чем достаточно.
И, насупившись, уткнулся в раскрытую планшетку, всем своим видом показывая, что разговор окончен окончательно и бесповоротно.
Ну, окончен – и окончен, ему-то что? Не для того в Москву везут, чтобы и дальше в молчанку играть. Прилетят – на месте все и объяснят, как обещано. Да и на самолете интересно прокатиться – до сего момента он крылатые машины только издалека видал, что наши, что вражеские. Последние, правда, особого желания познакомиться поближе как-то не вызывали, поскольку уже успел насмотреться на результаты бомбардировок. А тут эдакая возможность! Это если еще про саму Столицу не упоминать, где Федор и вовсе не надеялся когда-либо побывать – где он, и где Москва?..

PostHeaderIcon Командарм (1)

Глава 1
Земля, далекое будущее, за год до описываемых далее событий
Негромко зашипев герметизаторами, прозрачная крышка медицинского блока плавно поднялась, застопорившись в верхнем положении. Глаза Кобрин, пришедший в себя за несколько секунд до этого, предусмотрительно не раскрывал, помня прошлый раз, когда его выдернули обратно в аварийном режиме, и свет до боли в затылке резанул по глазам. Сейчас он, правда, не был точно уверен, что возвращение именно экстренное – в конце концов, ему не угрожали ни немецкие бомбы, ни снаряды. А почему кураторы «Тренажера» не дождались ночи, выдернув прямо сейчас? Ну, так мало ли, почему… скоро узнает, собственно. Снова до тошноты кружилась голова, и отчаянно хотелось в туалет. Про шершавый, словно наждачная бумага, язык и отвратительный привкус во рту – какое там классическое «кошки нагадили»? Пережравшие накануне слоны дружно испражнились, никак не иначе! – и вспоминать не хотелось.
- Товарищ капитан, как вы себя чувствуете? – голос показался знакомым, и Сергей решился открыть глаза. Зрение сфокусировалось на прикрытом прозрачной маской лице лаборанта, хоть головокружение от этого лишь усилилось.
«Ничего, сейчас полегчает», — отстраненно подумал Кобрин, ощутив, как по вене прокатилась волна приятного холодка – управляемый компьютером медблок вводил необходимые препараты. – «Плавали, знаем».
- Нор…мально, — слова давались с трудом, подводило пересохшее горло. – Докладываю… где нахожусь, осознаю… все остальное тоже помню… и вас тоже помню, товарищ прапорщик Ветвицкая… глаза у вас красивые, как такие забыть…
- Гхм… прекрасно, — откровенно смутилась девушка. – Лежите спокойно, сейчас я сниму датчики системы контроля жизнедеятельности и…
- …мнемопроектор, — подсказал уже практически пришедший в себя Кобрин. – Одного не пойму, отчего горло каждый раз настолько пересыхает?
- Воздух, — легкими движениями касаясь кожи, медичка избавляла его тело от техногенной паутины множества датчиков. Последним легонько кольнуло предплечье – девушка извлекла внутривенный катетер. – Внутри капсулы поддерживается особая атмосфера с повышенным содержанием кислорода, в которую подаются аэрозоли необходимых для жизнедеятельности препаратов. Некоторые из них и могут вызывать сухость слизистых, хоть это и индивидуальное. Подобное нужно для оптимального функционирования вашего мозга и легких. Остальные подробности вас, как я полагаю, не интересуют.
- Еще как интересуют. Только, пожалуй, не сейчас. Как вы смотрите на то, чтобы как-нибудь вечером прочитать мне небольшую лекцию на эту тему? Просто страсть, как науку люблю. Все три закона Ньютона в школе учил и правило буравчика, честно-пречестно! Еще помню температуру кипения воды в зависимости от парциального давления и…
Ветвицкая, не сдержавшись, звонко рассмеялась:
- Это вы меня на свидание, что ли, таким нетривиальным способом приглашаете?
- А допустим, что и приглашаю? Нет, если полный бред несу – так и скажите, с меня сейчас взятки гладки, как предки говорили. Пост-какой-нибудь-там синдром, вам, докторам, виднее. Мозги набекрень, если попросту.
- Какой из меня доктор, — мягко улыбнулась девушка, — всего лишь лаборант и эмэнэс. А с мозгами у вас все в полном порядке, уж поверьте. Но за предложение спасибо. Я подумаю, товарищ капитан. До завтра. Тоже честно-пречестно. Можете подниматься, только медленно.
- Договорились! Только, чур, чтобы без обмана.
- Не обману, не переживайте. Кстати, как все прошло? Надеюсь, не попали к рыцарям круглого стола? – припомнила она сказанную Сергеем перед отправлением шутку.
- Пронесло, — со всей возможной серьезностью ответил он, аккуратно принимая сидячее положение. Головокружение и тошнота потихоньку отступали, зато все сильнее хотелось в туалет. – Придется им пока по-старинке воевать.
Перекинув ноги через край «ванны», Кобрин при помощи лаборантки неуклюже выбрался наружу. Что там дальше по плану? Туалет, душ, шкафчик с личными вещами? Угу, именно так — и именно в подобной последовательности. А затем, надо полагать, посещение комнаты оперативных совещаний или личного кабинета начальника академии. И еще не известно, что именно он там услышит – зачем-то же его вернули именно так, на глазах у всех командиров. Кстати, интересно, что мужики подумали? Что их командира внезапный удар хватил? Как там в то время говорили, «апоплексический»?
- Все в порядке? – убрав руку, осведомилась девушка.
- Так точно. Разрешите идти, товарищ самый главный медицинский начальник?
- Ступайте уже, товарищ капитан, — смущенно улыбнулась та. – До завтра…
****
Спустя полтора часа Кобрин подошел к знакомым дверям. Мысленно собравшись, провел индивидуальным браслетом по окошку приемного датчика. Индикатор, словно поразмыслив пару секунд «пускать – не пускать», мигнул и загорелся зеленым «разрешающим» светом: «доступ разрешен».
- Здравия желаю, товарищ генерал-лейтенант, — кинув ладонь к козырьку форменного кепи, доложился Сергей начальнику академии. — Слушатель Кобрин прибыл для…
- Вольно, капитан, — генерал Роднин призывно махнул рукой. – Входи, присаживайся на свое законное место. Поговорить нам есть о чем.
- Слушаюсь, — Кобрин двинулся прямиком к знакомому креслу – тому самому, что меньше недели назад Иван Федорович назвал «его любимым». Значит, нечего и стесняться.
- Товарищ полковник нынче в командировке, так что разговор у нас будет с глазу на глаз, так сказать, — дождавшись, пока тот усядется, пробасил Роднин. – Начнем, пожалуй. Волнуешься? Хочешь узнать, отчего тебя столь резко обратно вернули?
- Так точно, — не стал скрывать Сергей.
- Не переживай, все нормально. Это вовсе не экстренная эвакуация, как в прошлый раз. Просто НАМ было необходимо, чтобы полковник Лукьянин потерял память именно на глазах всего своего штаба – перенапрягся человек, бывает. Столько дней на нервах, почти без сна. Меньше вопросов возникнет, нежели в том случае, если б он нормально спать лег, а проснулся уже с амнезией. А так его сразу же в госпиталь отправили, где он в себя благополучно и пришел. Согласись, с точки зрения местных достаточно подозрительно, когда подобное слишком часто начинает повторяться? Сначала Минаев, теперь Лукьянин. Да и не ты один в прошлом отметился, и другие были. Со схожими, так сказать, симптомами. Незачем нам пока излишнее внимание к себе привлекать…
«Или как раз таки с точностью до наоборот», — меланхолично подумал про себя Сергей. – «И все сделано именно ради того, чтобы ПРИВЛЕЧЬ внимание того, кто ПОЙМЕТ, о чем речь. Хоть того же Зыкина, к примеру. Не зря ж Витька в его сне с самим Берией о чем-то разговаривал. Да и сон ли это был?».
Но вслух он, разумеется, ничего не сказал. При этом изо всех сил постаравшись не выдать себя ни единой гримасой.
- Так точно, понятно. Разрешите вопрос?
- Пока не разрешаю. Обожди немного, скоро все узнаешь. И не переживай – с заданием ты справился, а это главное.
- Спасибо, тарщ генерал-лейтенант! — Сергей с превеликим трудом сдержал готовую появиться на лице улыбку. Значит, и в этот раз у него все получилось! И речь вовсе не о «Тренажере» — по крайней мере, лично для него дело уже давно не в «Тренажере» как таковом! – а о том, что история ТОЙ войны снова пошла по несколько иному сценарию. Будем надеяться, гораздо более оптимистичному. Ведь если блокады Ленинграда удалось избежать, это, это… просто прекрасно! Не будет тех самых восьмисот семидесяти двух страшных дней – не погибнет под постоянными артобстрелами и бомбежками, от голода, болезней и холода почти полтора миллиона невинных – детей, женщин, стариков. Не войдет в историю знаменитый метроном, своим ритмом сообщавший людям о начале и окончании воздушной тревоги. Не увидит свет дневник Тани Савичевой – один из самых жутких обвинительных документов нацизма. Не появятся на одном только Пискаревском кладбище пятьсот тысяч новых, порой безымянных, могил. Не протянется по Ладожскому льду легендарная «Дорога жизни», единственная живая ниточка, соединяющая осажденный город с «большой землей»…
Плюс ко всему — продолжат работу в обычном режиме военные заводы, Кировский и Ижорский, Обуховский и «Арсенал», Адмиралтейские верфи и многие другие. А это – новые танки и САУ, артиллерийские орудия и минометы, стрелковое оружие, подводные лодки и маломерные боевые корабли, разнообразные боеприпасы, в том числе и ракеты для знаменитых «Катюш», военная форма и обувь – почти сотня наименований оборонной продукции; все то, в чем столь остро нуждается огромный фронт. Поэтому это и есть настоящая победа, возможно, даже более важная, чем недопущение котлов на западной границе или продлившаяся на месяц дольше оборона Смоленска…
Разумеется, полностью скрыть свои чувства Кобрину не удалось. Да он особенно и не старался, собственно. Тем более, Иван Федорович прекрасно понимал, что происходит в его душе:
- Судя по твоему виду, ты осознал и проникся? – осведомился генерал-лейтенант, мягко улыбаясь. – А теперь успокойся. Ты все правильно сделал, так что молодец. Не без недочетов, конечно, но без этого в нашем деле вовсе не бывает. Настоящая война – не шахматная партия, все ходы противника наперед не просчитаешь, как ни старайся. Кстати, объясни-ка мне, почему решил не взрывать дамбу в Ивановском? Ведь логично было именно таким образом и поступить: после ее разрушения шоссе практически до самой реки превращается в болото?
- Отчасти именно поэтому и принял решение пока не взрывать, — четко ответил Сергей, ничуть не удивленный неожиданным вопросом. Но легкий акцент на «пока» все же сделал.
- Поясни.
- Уничтожение дамбы создало бы сложности не только для противника, но и для обороняющихся. Прежде всего, затопление дороги существенно снизило бы возможности танков подполковника Латышева. Понятно, что немцам с их узкими гусеницами пришлось бы куда хуже, но КВ и тридцатьчетверкам по болоту кататься – тоже не подарок. Кроме того, в зону затопления попадала часть траншей, ДЗОТов и противотанковых артпозиций линии обороны, которые пришлось бы покинуть. Да и не задержало бы это фрицев надолго, там местность такая, что вода достаточно быстро сойдет, максимум несколько суток. Им свою горелую и битую технику чуть ли дольше с дороги растаскивать, особенно если периодически вести беспокоящий артогонь – там ведь все чуть не до метра пристреляно.
- Что ж, вполне логично, — кивнул Роднин. – Все?
- Никак нет… — Кобрин на миг замялся, прежде чем продолжить. – Хотелось оставить моему начальнику штаба лишний козырь, о котором противник не знает. В случае возникновения сложностей, взрыв дамбы сможет им существенно помочь. Пусть, как я уже упоминал, и ненадолго.
- Молодец, — одобрил Иван Федорович. – Считаю принятое тобой решение полностью правильным. И, кстати, сейчас уже можно говорить в прошедшем времени: «не сможет помочь», а «помогло». С подробностями сам разберешься, когда разговор закончим, все данные в архиве теперь имеются. Наверняка ж голову ломал, может ли появиться в будущем информация о том, что еще не произошло в прошлом? Отвечаю: не может, Сережа.
- Значит, взорвали-таки? – не удержался Кобрин.
- Взорвали. Почти через двое суток после твоей, гм, эвакуации, когда Гёпнер помощь прислал. Это помогло удержать плацдарм. Ну, а после этого у немцев уже не осталось ни единого шанса взять поселок. Бои в «воротах Ленинграда» окончательно завершились к 17 августа. Прорвать линию советской обороны на Луге гитлеровцам не удалось – да и нечем уже было прорывать, выдохлись. И под Ивановским, и под Большим Сабском.
- Молодцы, мужики, удержались… — пробормотал себе под нос Сергей.
- Ты молодец, майор, — усмехнулся начальник академии. – Это ты им шанс удержаться дал, грамотно оборону наладив и серьезных потерь избежав. Заодно и судьбу генерала Пядышева к лучшему изменил. Не арестовали его, наоборот – наградили, на прошлые грешки глаза закрыв.
Смысл услышанного дошел до Кобрина не сразу. Зато когда понял, что именно произнес Роднин, брови едва ли не против воли поползли вверх.
- Удивлен, товарищ академический слушатель? – добродушно хмыкнул генерал-лейтенант. – Зря, третий год обучения, как-никак. И третье успешно выполненное задание командования. Так что поздравляю с официальным присвоением очередного воинского звания и переводом на четвертый курс! Предпоследний, кстати!
- Служу Федерации! – автоматически отчеканил Сергей, вытянувшись по стойке смирно.
- Вольно, присаживайся. Ну, все, преамбула за сим завершилась, начинаем разбор полетов. Пряники ты, можно сказать, получил, теперь пора и кнутом помахать… И для начала объясни-ка мне, товарищ свежеиспеченный майор, отчего ты, бывший комбриг-танкист, не использовал в полной мере возможности приданной танковой бригады?..

PostHeaderIcon Командарм (четвертая книга цикла «Комбат»)

Пролог
Москва, Кремль, сентябрь 1941 года
С сожалением повертев в руке потухшую трубку, товарищ Сталин принялся неспешно выколачивать остывший и впитавший влагу из чубука пепел в массивную хрустальную пепельницу, стоящую на зеленом сукне. Покончив с этим, Иосиф Виссарионович отложил ее на самый край рабочего стола. На свет немедленно появилась одна из нескольких запасных. Вождь ломал извлекаемые из раскрытой пачки «Герцеговины Флор» папиросы, заполняя табаком потемневшую от нагара чашу и отправляя пустые картонные гильзы в пепельницу. Палец с пожелтевшим от никотина ногтем аккуратно утрамбовывал табак в трубочной камере.
Народный комиссар внутренних дел Лаврентий Павлович Берия был знаком с руководителем страны слишком много лет, чтобы не знать, что столь затянувшаяся пауза означает лишь одно: Сталин размышляет, выстраивая в голове канву будущего разговора. И мешать ему сейчас, прерывая привычный ритуал, категорически нельзя. Не просто нельзя, но даже и чревато, поскольку начать разговор непременно должен он сам. Нет, заговори Берия первым, ничего катастрофического не произойдет, разумеется. Не ворвутся представители «кровавой гэбни», наркомвнуделу не заломят руки и не потащат в «подвалы энкавэдэ» на немедленный расстрел – за неполный месяц главный куратор проекта «Мозг» чего только не наслушался…
Именно так – изначально ничем не подкрепленные предположения, что в разуме тех, кто некоторое время находился под ментальным (вот какие слова он теперь знает, да!) контролем «гостей из будущего» могут сохраниться их собственные воспоминания, полностью подтвердились! Погруженные в состояние глубокого гипноза, «реципиенты» начинали рассказывать. Причем, рассказывать ТАКОЕ… Информации было много, очень много. К сожалению, крайне разрозненной, порой обрывочной, которую еще только предстояло окончательно свести воедино и грамотно проанализировать. Чем, разумеется, и занимались особо доверенные люди. Хорошо еще, что после сеанса все они ровным счетом ничего не помнили, что было установлено абсолютно точно. А вот привлеченные к проекту специалисты уже навсегда останутся под особым контролем. Ничего страшного, впрочем, скорее наоборот: теперь им будет предоставлена возможность заниматься исследованиями без каких-либо ограничений. Своя спецлаборатория, оборудованная по последнему слову науки и техники, любые необходимые сотрудники, неограниченный бюджет… пусть работают! Пусть исследуют, изучают, выдвигают теории, пытаются их доказать или опровергнуть. Вдруг, да удастся самим разработать методику переноса сознания от одного человека к другому! Последнее крайне сомнительно, конечно, и практически нереально, куда им в этом плане с потомками тягаться, ну, а вдруг нащупают какую ниточку? Это ж какие перспективы открываются, даже представить страшно…
Но не обошлось и без той самой хрестоматийной «ложки дегтя» из старой пословицы. По необъяснимой пока причине более-менее связные сведения о будущем дали лишь те трое, с кем «контактировал» фигурант Кобрин. Капитан Минаев, подполковник Сенин и полковник Лукьянин. Остальные, которых отыскалось пятеро (еще трое или четверо возможных «фигурантов» погибли во время боев), обладали гораздо меньшими знаниями, в основном касающимися исключительно непосредственного задания. Знаниями, уже не имеющими особого практического значения, поскольку эти сражения остались в прошлом. О своем родном времени они помнили все – биографии, места службы, участие в боевых действиях на немыслимо-далеких планетах, — а вот историю Великой Отечественной и послевоенных лет вплоть до распада СССР – лишь урывками, не представляющими собой существенной ценности.
Лаврентий Павлович подозревал, что это вовсе никакая не случайность, не особенность их мозговой деятельности, как полагали ученые мужи. Ему отчего-то думалось, что неведомые потомки сделали так СПЕЦИАЛЬНО, но пока он держал свое мнение при себе, поскольку ни доказать, ни опровергнуть ничего не мог. Зачем? Да кто ж их поймет, потомки же! Еще и далекие к тому же… Поди, узнай, что у них там в мозгах за столько столетий изменилось! Немца побороть помогают – и на том спасибо. А с остальным разберемся, мы тоже не пальцем деланные – самодержавие скинули, беляков победили, страну из разрухи подняли, промышленность с армией практически с нуля возродили… разберемся, одним словом. И не такие вопросы решали, посложнее. Как сам товарищ Сталин говорил, «нет таких крепостей, которые большевики не могли бы взять»!
Что же до помянутой «гэбни» и «подвалов», так эта информация оттуда же, от «гостей», суть – из будущего. Был у них в истории такой мрачный период, когда все светлое, что с советским строем связано, начали по науськиванию из-за рубежа усиленно грязью поливать. А после и вовсе великую страну на полтора десятка удельных княжеств развалили, чего даже при царе не случалось. Впрочем, чему тут удивляться-то? Что сейчас, что полвека спустя – именно тогда в будущем эта самая «перестройка» с прочей «гласностью» началась — ничего не меняется. Как стояла Россия одна против всего мира, так и стоит. Даже враги прежними остались, хоть сейчас и в союзниках числятся. Кстати, насчет нынешних союзников, Англии да США, «реципиенты» Кобрина тоже мно-о-ого чего интересного порассказали. И если задуматься, так еще неизвестно, кто из них хуже, Гитлер — или такие с позволения сказать «друзья»…
Звук зажигаемой спички оторвал главу НКВД от размышлений. Взглянув на окутавшегося дымом Вождя, народный комиссар мысленно собрался. Все, время пришло, сейчас начнется разговор.
- Я прочитал, Лаврентий, — как всегда без предисловий, начал Сталин, прекрасно зная, что собеседник прекрасно поймет, о чем речь. – Внимательно прочитал, очень даже внимательно. Страшные здесь вещи, — Иосиф Виссарионович коснулся чубуком трубки лежащей перед ним папки, картонная обложка которой была девственно чиста, ни единой надписи или штампа: то, что находилось внутри, не подпадало, пожалуй, ни под один из существующих грифов секретности. Просто самая обычная канцелярская папка с безликим «ДЕЛО №» на серой поверхности.
- Страшные, товарищ Сталин, — покладисто согласился Берия. – Но не потому ли ОНИ и сделали так, чтобы мы узнали об этом заранее? И смогли все исправить?
- Не знаю, Лаврентий, — негромко ответил тот, на миг скрывшись в сизых клубах табачного дыма. – Не знаю.
И неожиданно, как он любил, сменил тему:
- Другое мне скажи. Сам как считаешь, почему только Кобрин нам свою память практически полностью, гм, передал? А остальные – только обрывки какие-то? Случайность, простое совпадение? Или так было специально задумано?
Несмотря на великолепную выдержку и опыт общения с Вождем, народный комиссар едва не вздрогнул, припомнив свои недавние мысли. Вот тебе и «держал свое мнение при себе»! Какое там! САМ мгновенно пришел в точности к такому же выводу, что и Берия, едва прочитав предоставленный отчет. Который хоть и был достаточно подробным, но все же не содержал всей известной на данный момент информации. Но нужно отвечать, ОН терпеть не любит долгих пауз:
- Считаю, что это, скорее всего, никакое не совпадение, товарищ Сталин! – твердым голосом ответил наркомвнудел. – Ознакомившись с данными, я пришел именно к тому же самому выводу, что и вы. Предполагаю, «фигурант» по какой-то причине был выбран специально для передачи нам информации. Ценнейшей информации! При этом сам он, почти наверняка, ни о чем не подозревает.
- Объясни.
- Если б он был в курсе, просто не стал бы рассказывать все Зыкину. Помните, я докладывал? Но, судя по докладу лейтенанта госбезопасности, Кобрин определенно старался выговориться, успеть рассказать, как можно больше. Я практически убежден, что это была его личная инициатива.
- Хм, даже так?
- Именно. Предполагаю, ему было запрещено раскрываться перед нами. Но он решился нарушить – вернее, обойти — приказ своего командования, и решил нам помочь. Как он сам считал – по собственной инициативе. О том, что примерно так и было задумано, он не имел ни малейшего представления.
- Любопытно, Лаврентий, очень любопытно. А почему же он не попытался выйти с нами на прямой контакт?
- Каким образом, товарищ Сталин? Во-первых, это означало бы уже не обойти, а прямо нарушить приказ. Во-вторых? С переданных Зыкиным слов «фигуранта» совершенно понятно, что Кобрин – как и остальные наши «гости» — участник некоего… — Берия все-таки замялся, подбирая подходящее определение. – Научного эксперимента по проникновению в прошлое и изменению истории. Обучение же военной науке в качестве слушателей академии Генштаба, о котором они все как один рассказывают, скорее всего, либо вторично, либо, что скорее, проводится параллельно с реализацией основного задания. Хотя вполне может иметь место и третий вариант: основная часть «фигурантов» и на самом деле просто проходят тренировку, но некоторые, тот же самый Кобрин, к примеру, – еще и доводят до нас важнейшую информацию. Конечно, это только наши предположения, но… Вы обратили внимание, КАК он возвращался в свое время? Капитан Минаев просто лег спать, проснувшись уже самим собой. Комбриг Сенин едва не погиб, попав под вражеский авианалет – видимо, Кобрина «забрали» обратно в самый последний момент, поскольку не были уверены, что его не разнесет в клочья немецкой бомбой вместе с подполковником. А вот полковник Лукьянин… тут совсем интересно. Просто потерял сознание на глазах всего своего штаба. Почему так? Ведь ему ничего не угрожало, я это точно выяснил.
- Что думаешь? – Иосиф Виссарионович сделал новую затяжку. Выпустив дым, он отложил трубку, что означало крайнюю степень заинтересованности.
- Считаю, ОНИ сделали это специально. Как раз для того, чтобы мы обратили особое внимание именно на его реципиентов, — Берия впервые произнес этот медицинский термин именно таким образом, без выделения голосом.
- Получается, опоздали наши всезнающие потомки? – ухмыльнулся Вождь. – Мы и без них догадались?
- Именно так, товарищ Сталин. Они ведь не знали, что мы и сами придем к подобному выводу. И немедленно привлечем нужных специалистов.
- Хорошо, Лаврентий, я тебя понял. И в целом согласен, это и на самом деле похоже на правду. Почему в документах об этом не написал?
- Хотел сначала проверить. Вы ведь знаете, товарищ Сталин, я никогда не довожу до вас непроверенной…
- Ай, проверить он хотел, — Иосиф Виссарионович махнул рукой. – Как такое проверишь? Проверить такое нельзя. Можно предположить, допустить или… ПОВЕРИТЬ. А ведь нам с тобой хочется им поверить, а, Лаврентий?
- Не знаю, товарищ Сталин… — абсолютно честно — можно подумать, он решился бы соврать! — ответил народный комиссар. – Как большевик и материалист, я привык рассчитывать только на собственные силы и знания. Но… скорее да, чем нет.
- Вот и я о том же… — задумчиво протянул Вождь. – Но очень бы хотел понять, можем ли мы им доверять после всего, что они натворили в своем будущем. Ладно, Лаврентий, я еще подумаю над этим. Пока другое скажи – что собираешься делать в этом направлении дальше?
- Продолжать работу по проекту «Мозг», разумеется. Во всех смыслах. Вы даже не представляете, что все эти профессора с прочими докторами наук предлагают!
- Это-то понятно, что продолжать. А с этими – как ты там их называешь, реципиенты? – как поступишь? Оставишь у себя под особым контролем?
Этого вопроса наркомвнудел ждал давно. Ждал – и точно не знал, как именно ответить:
- Не уверен, товарищ Сталин. Специалисты абсолютно убеждены, что они ничего не вспомнят. Абсолютно ничего и никогда. А лишать фронт грамотных, успешно повоевавших командиров, пользующихся уважением у подчиненных? Да еще и в столь сложное время? Не знаю, стоит ли…
- А если их немцы захватят? И тоже того… загипнотизируют?
- Не выйдет их еще раз гипнозом взять, — позволил себе легонько улыбнуться Лаврентий Павлович. – Я подстраховался. Повторный гипноз не поможет – мои спецы им какую-то «закладку» в мозг установили. Блокирующую, что ли. Так что гипноз им больше не опасен. При попытке ее взломать человек то ли с ума сойдет, то ли вовсе умрет. Как-то так…
- Молодец. Тогда пускай и дальше воюют. Ну, присмотришь, разумеется, но аккуратно. А насчет этих троих, которые с Кобриным контактировали? Есть такое мнение, что мы их в учебные части отправим, пусть боевой опыт передают. И тоже под особый контроль, но мягко, давить на них запрещаю категорически. Понятно, Лаврентий?
- Разумеется, товарищ Сталин. Я так и предполагал.
- Хорошо. Да, и вот еще что: этот твой лейтенант Зыкин. Виктором его зовут, да? Он группу создал?
- Создал, — хмыкнул Лаврентий Павлович. — Он сам — да еще один наш сотрудник, сержант госбезопасности Колосов, которого он подобрал, пока по госпиталям ездил. Проверили, надежный. Присвоим младшего лейтенанта. Вот и вся его невеликая группа на данный момент. Ну, и еще троих я ему сам прислал, люди тоже абсолютно надежные, полностью мои. Группу Зыкин предложил назвать «А».
- Почему «А»? – искренне заинтересовался Вождь.
- Говорит, по степени важности. Мол, первая буква алфавита, поскольку, ничего важнее и быть не может.
- А что, разумно, — ухмыльнулся в прокуренные усы Иосиф Виссарионович. – Ну, пускай будет «А», хорошо звучит. Присматривай за ним, толковый парень. И знает больно уж много.
- Разумеется, товарищ Сталин.
- Подкинь ему еще пяток людей, пускай работают. Гипноз – это, конечно, очень хорошо, в возможностях нашей передовой советской науки я не сомневаюсь, но нам очень нужно все-таки поговорить с этим Кобриным, кем бы он ни был… и какими бы соображениями не руководствовался. Лично поговорить, понимаешь?
- Конечно. При первом же подозрении…
- При чем тут подозрения? – повысил голос Сталин. – Мы что, на картах гадаем? На кофейной, понимаешь ли, гуще? Проанализировать все доступные сведения о ближайших сражениях и вычислить, где вероятнее всего может объявиться наш фигурант! Наверняка ведь он снова появится в одной из, гм, ключевых точек. Поскольку историю войны мы теперь, можно сказать, знаем, то сумеем и эти самые точки найти. И немедленно туда, в запасе будет всего несколько дней. Аккуратно, понятно, не вызывая подозрений. Хотя что-то мне подсказывает, Лаврентий, не станут Кобрина срочно обратно выдергивать, если мы его отыщем. Если все так, как мы с тобой полагаем, им самим КОНТАКТ нужен. Ну, а мы? Что скажешь?
- Мы тоже давить не станем, — мгновенно отреагировал Берия, отлично уяснив идею собеседника. – Если вычислим, где… ну, в смысле, в ком нынче Кобрин окажется – поможем, так? В конце концов, главное для нас – фашиста поскорее одолеть. И не такой ценой, как в прошлый раз случилось.
- Правильно понял, так и поступим. Думаю, в обороне Москвы он обязательно отметится, сейчас это главное направление. Практически убежден, что он где-то в районе Вязьмы появится, там вскоре главные события этой осени начнутся. Так что на Западный фронт особое внимание обрати. Нужно прикинуть, в кого его на сей раз подселить могут. Ты подумай над этим, Лаврентий, это может быть чрезвычайно важно.
- Уже думаю, товарищ Сталин!
- Вот и хорошо. А я тебе немного подскажу. Смотри, как получается: уровень батальон-бригада-дивизия он уже прошел, так? Причем, именно в таком порядке, по нарастающей, так сказать. Остается корпус или армия, причем, скорее, именно армия. Значит, командарм, поскольку корпуса у нас, сам знаешь, остались только кавалерийские, а это определенно не его уровень. Как бы наш Семен Михалыч не упирался, век его любимой кавалерии остался в прошлом, — Иосиф Виссарионович усмехнулся собственной шутке.
Тут же снова став абсолютно серьезным:
- Потому, есть такое мнение, что стоило бы, пока немного времени еще имеется, присмотреться к нашим командармам, особенно к тем, кто, по версии самого Кобрина или погиб во время Вяземского сражения, или в немецкий плен попал.
- Полагаете, товарищ Сталин? – мгновенно напрягся народный комиссар.
- Предполагаю, — мягко поправил Вождь. – Сейчас поясню. Сам посуди, сначала Карбышев, затем Пядышев — один бы в немецком лагере погиб, другой… ну, тут понятно. А Кобрин их, так уж получается, от неминуемой смерти спас. И теперь они еще немало пользы принесут. Улавливаешь мою мысль?
- Так точно, улавливаю и понимаю. Вот только… он же не в них, хм, подселялся?
- Понятно, что не в них, генералы все ж таки. А он тогда сначала комбатом был, затем дивизией командовал. Уровень, так сказать, не тот. Зато теперь – вполне тот. Генеральский уровень. Ну, понимаешь?
- Немедленно начну работу в этом направлении.
- Вот и хорошо. Кстати, Лаврентий, раз уж такое дело, ты и за собой смотри, а то, глядишь, и в тебя кого подселят… – добродушно ухмыльнулся Вождь.
Несмотря на то, что сказанное было не более чем шуткой – и оба собеседника это прекрасно понимали – Берия, скупо улыбнувшись, ответил достаточно серьезно:
- Ну, по моей линии фигурант вряд ли пойдёт — он чистый армеец. А вот касаемо вас, товарищ Сталин, как Верховного Главнокомандующего, еще ничего не известно. Вот пройдёт этот самый Кобрин командармскую практику, потом комфронта станет — а следующий уровень — это уже Вы, так выходит…
- Гхм, не мели чушь, Лаврентий, — едва ли не впервые за долгие годы знакомства на миг стушевался Иосиф Виссарионович. – Это уже, пожалуй, слишком, да. Перебор. Не думаю.
- Простите, товарищ Сталин, я просто пошутил, — мгновенно покрывшись испариной, торопливо ответил наркомвнудел. – Виноват. Но и вы ведь тоже не всерьез?
- Конечно, не всерьез… — буркнул тот. – Ладно, посмеялись, и будет. А то договоримся до всяких… серьезных глупостей. Ты мне вот еще что скажи — предка его нашли?
- Нашли, товарищ Сталин, — испытав нешуточное облегчение, что удалось уйти от опасной темы (и мысленно выругав себя за сказанное), кивнул народный комиссар, ничуть не удивившись, что и об этом Вождь тоже отлично помнит. – Как только выпишут, сразу доставят в Москву, буквально через день-два.
- Почему так долго искали?
- Обычная военная неразбериха. Госпиталь, куда его комбриг Сенин доставил, на следующее утро немцы разбомбили. Часть персонала и раненых погибли, вся документация, разумеется, тоже оказалась уничтожена. Но… — Берия на миг замялся, подбирая подходящее слово, — Кобрина-старшего успели еще ночью отправить через переправу. Поскольку он находился без сознания, в тыловом госпитале записали так, как в сопроводительном листе значилось – «Кубрин». Всего-то в одной букве ошиблись, но пока все выяснилось, время и прошло. Иначе Зыкин его бы еще в августе обнаружил, когда к Сенину ездил. Так совпало, что и комбриг, и разведчик в одном госпитале на лечении находились. Такое вот совпадение товарищ Сталин…
- Чего только на войне не случается, — задумчиво пробормотал Иосиф Виссарионович. – Как с ним дальше поступить планируешь?
- Сложно сказать, он, пожалуй, единственный, кто к нашим делам вовсе никакого отношения не имеет. Подлечим пока, побеседуем – якобы в связи с некими особыми обстоятельствами, связанными с комбригом Сениным. Без подробностей, разумеется, незачем ему ни о чем знать. А там посмотрим. Может, в группу Зыкина определим, может, на спецкурсы управления особых отделов отправим, им такие кадры ох как нужны. Ну, или просто на фронт вернется.
- В группе Зыкина ему делать нечего! – отрезал Сталин. – Сам ведь сказал, что незачем в подробности посвящать. Поэтому и усложнять ничего не станем. И в тылу держать тоже. Грамотные разведчики с боевым опытом фронту нужны как воздух. Пусть воюет, а мы немножечко присмотрим и поможем, да? Думаю, когда Кобрина-младшего отыщем, ему будет интересно узнать, где прадед служит, не зря ж он его найти пытался. Понятно?
- Так точно, товарищ Сталин! Все сделаем.
- Все, Лаврентий, теперь иди.
Когда народный комиссар покинул кабинет, Сталин вызвал секретаря. Дождавшись, пока Поскребышев принесет стакан с чаем и блюдце с лимоном и уйдет, беззвучно прикрыв за собой дверь, сходил в комнату отдыха, вернувшись с бутылкой армянского коньяка. Влив в дегтярно-черный напиток пару чайных ложек алкоголя, унес емкость обратно, беззвучно ступая по ковровым дорожкам мягкими кавказскими сапогами. Выдавив в чай лимон, сделал пару глотков. И только после этого раскрыл лежащую перед ним папку. Быстро, практически не глядя, перелистнув несколько страниц, нашел нужную. Вчитался в знакомый текст. Снова потянувшись к подстаканнику, задумчиво пробормотал:
- Значит, говорите пятого марта? Двенадцать лет всего осталось? А затем Никитка придет и все изгадит? Ну, это мы еще поглядим, товарищи потомки, сколько кому осталось, и кто кому на смену придет… но не сейчас, попозже. Сейчас вовсе о другом думать нужно. Вязьма, да…

PostHeaderIcon Комдив (7)

Глава 4

Ретроспектива. Западный берег Луги, ночь с 11 на 12 августа 1941 года

Через мост младший лейтенант Зуев, командир разведгруппы, решил не идти, чтобы не привлекать внимания. В принципе, немцев в пределах видимости наблюдатели за минувшие сутки не засекли, лишь дважды за день пролетали авиаразведчики, которых отгоняли поднятые с аэродрома в Ястребино истребители, но рисковать не стоило. Реку форсировали вброд, в полукилометре от переправы.

Место было хитрым, ни на одной карте не сыщешь, знакомое лишь местным жителям, которые про него и сообщили. Знает ли об этом противник, известно не было, да последнее и не имело особого значения: песчаное русло все равно не позволит переправить ни автомобили, ни тем более бронетехнику. Это выше по течению, в районе Кингисеппских порогов, дно галечное, теоретически способное удержать многотонный вес, а здесь – нет. Завязнут, не добравшись даже до середины реки, и бери их тепленькими. Собственно, именно поэтому мост в районе Поречья и представляет такую ценность…

Перебравшись на ту сторону, двинулись лесом вдоль дороги. Поставленная командованием задача была проста: разведать, насколько близко к реке подобрались фашисты. А, главное, убедиться, что гитлеровцы не собираются форсировать Лугу этой ночью. В противном случае надлежало немедленно радировать в штаб – в экстренном случае допускалась передача клером, суть – открытым текстом. Ничего сложного с точки зрения семерых опытных бойцов. Десятикилограммовую рацию пер на спине здоровяк Арчеладзе, по совместительству являвшийся радистом группы. Остальные шли, можно сказать, налегке, поскольку вернуться группа собиралась еще до рассвета, и полной выкладки с собой не брали. Двойной боекомплект, по несколько гранат, фляга с водой, два ножа – как без этого — да распиханные по карманам перевязочные средства на случай ранения.   

Несмотря на то, что ночное передвижение по болотистому лесу — весьма сомнительное удовольствие, первые два километра прошли в быстром темпе. После десятиминутного привала, двинулись дальше. Прежним порядком: впереди головной дозор из двух бойцов, затем, выдерживая положенную дистанцию, основная группа — и замыкающий. Прорезавшая лесной массив дорога была пустынна – ни немцев, ни наших, лишь однажды протарахтела в сторону переправы старенькая полуторка, по ночной тишине гремящая всеми своими сочленениями, будто танк. Слабый свет единственной фары едва освещал колею, потому шофер и ехал еле-еле, не рискуя подбавить газу. Поскольку в кузове никого не было, только какие-то накрытые пыльным брезентом ящики, особого значения этому не придали, продолжив путь.

Увы, звук полуночного автомобиля привлек не только советских бойцов. По иронии судьбы, идущие к реке диверсанты из группы лейтенанта Реннера, производящие пешую разведку района переправы, тоже изменили маршрут, двинувшись к шоссе. Никаких диверсий этой ночью гитлеровцы производить не планировали, поскольку захватывать мост должны были их товарищи, переодетые в русскую униформу и вооруженные трофейным оружием. Их же задачей было выяснить, как и какими силами охраняется переправа, где расположены огневые точки и не возникнут ли у камрадов неожиданные проблемы. О результатах разведки следовало доложить по радио, после чего скрытно переправиться на ту сторону Луги и дожидаться начала атаки. В случае необходимости группа была готова ударить с тыла, помогая товарищам завладеть переправой. Второй задачей было разведать, заминирован ли мост, и воспрепятствовать его уничтожению. Потому и вышли в рейд в обычной форме и с привычным оружием. Да и язык противника из всех знал только ефрейтор Горбах, введенный в группу на всякий случай. Перед выходом герр Реннер особо подчеркнул, что самое главное в нынешней ситуации – а до атаки на мост оставались считанные часы, – скрытность, и противник ни при каких обстоятельствах не должен ничего заподозрить. Запоздай грузовик всего на несколько минут (или наоборот, проедь он немногим раньше), разведгруппы просто разошлись бы незамеченными в нескольких сотнях метров друг от друга. Благо передвигаться без единого звука учили их всех, и учили хорошо.

Но судьба распорядилась иначе. И два передовых дозора, советский и гитлеровский, столкнулись буквально лоб в лоб в нескольких десятках метров от дороги. Замешательство не продлилось и пары секунд, и четверо человек, по двое с каждой стороны, схлестнулись в короткой схватке…

Первым опасность заметил рядовой Ивашутин. Отведя в сторону ветку преграждавшего путь куста, буквально в трех метрах от себя разведчик разглядел фигуру врага, боковым зрением тоже заметившего непонятное движение. Взгляды противников на долю секунды встретились. Немец инстинктивно отпрянул назад; Витька, столь же инстинктивно, повторил движение. Стрелять фриц не стал – в его интересах было до последнего сохранять тишину. А вот Ивашутину открывать огонь никто не запрещал: группа находилась на своей территории, и потому выстрел должен был не только предупредить идущих следом товарищей, но и охрану переправы. Впрочем, последнее вряд ли – лес и пройденное расстояние надежно скрадывали любые звуки. Если кто-то из дозорных на мосту и услышит слабое эхо выстрелов, вряд ли придаст этому особое значение…    

«Уйдет, сволочь!» — молнией сверкнуло в мозгу в следующий миг. – «Валить гада, не дать своих предупредить!».

Лицо бойца словно окатило горячей волной выброшенного в кровь адреналина; в ушах кузнечным молотом забухали, все учащаясь, удары подстегнутого опасностью пульса. И Ивашутин, сдавленно выдохнув «атас, Ванька, немцы!», вскинул автомат. Большой палец заученно отключил предохранитель затворной рукояти, заблокированной в заднем, взведенном, положении, а указательный — потянул спусковой крючок…

Фашист, осознав, что отступать и прятаться бессмысленно, неожиданно рванулся вперед; в отведенной в сторону руке тускло сверкнуло лезвие ножа. Но ППД-40 уже коротко рыкнул, ослепив вспышкой дульного пламени обоих, и диверсант, дернувшись всем телом, опрокинулся навзничь, отброшенный ударом пули. Второй из боевой пары, как раз показавшийся из кустов, сдавленно выкрикнул что-то по-немецки и попытался броском уйти в сторону, но на спину ему уже обрушивался предупрежденный криком товарища и выстрелом Сидоров. Витька кинулся к нему, не решаясь стрелять, чтобы не попасть в товарища. Пока продирался сквозь кусты, тот справился самостоятельно – повалив диверсанта, разведчик, как учили, ударил его ножом в правый бок, локтем свободной руки вдавливая голову в прошлогодние листья. Немец, теряя силы, попытался сбросить противника, но было уже слишком поздно, и он замер, конвульсивно суча ногами. Но обрадоваться победе товарища Ивашутин не успел. Прилетевшая с вражеской стороны пуля, опережая гулкий звук винтовочного выстрела, тяжело ударила в грудь, швыряя бойца на землю. Отчаянно хотелось вздохнуть, наполнив легкие, пусть даже и в последний раз, влажным и прелым лесным воздухом, но сделать это отчего-то не удавалось. Грудная клетка, судорожно дернувшись пару раз, замерла, больше уже не опустившись. Широко раскрытые глаза, из которых с каждой секундой уходила жизнь, глядели в видимое сквозь разрывы ветвей бархатное ночное небо, по-августовски звездное…

Метнувшегося к товарищу Сидорова остановила раздавшаяся с вражеской стороны автоматная очередь. Стреляли неприцельно, практически наугад. Не зацепив разведчика, пули, с сухим стуком срезая ветки, подбросили клочья перепревших за зиму листьев, вздыбили влажный дерн. Успев ухватить за шейку приклада оброненный Виктором пистолет-пулемет, он перекатом ушел в сторону, схоронившись под ближайшим кустом. Дав короткую и тоже неприцельную очередь, снова перекатился, меняя позицию. Нужно бы подобрать свою винтовку, но некогда. С немецкой стороны бахнуло еще пару выстрелов, но куда именно стреляли диверсанты, он даже не понял – похоже, в темноте удалось сбить их с толку. Осторожно приподнявшись, Иван попытался рассмотреть хоть что-то впереди: убывающая Луна серебрила окружающие заросли, отбрасывая на землю изломанные, призрачные тени. Нет, ни…

Короткий шорох справа он не столько услышал, сколько ощутил обостренными до наивысшего предела чувствами. Вот только сделать уже ничего не успел: что-то тяжелое, то ли носок подкованного сапога, то ли затыльник приклада ударило в лицо. «Основная группа подошла», — проваливаясь в омут беспамятства, обреченно подумал разведчик. – «Но наши-то где, неужто выстрелов не слыхали?».

Дальнейшие события понеслись в поистине сумасшедшем ритме, с трудом улавливаемым человеческим сознанием. Две разведгруппы, понесшие за несколько секунд первые потери, схлестнулись в короткой рукопашной – стрелять пока никто не решался, боясь попасть в своего. Оставались только ножи и приклады, руки и ноги…

Вот, зло оскалившись и выплевывая сквозь сжатые зубы сдавленные ругательства, бросается на младлея Зуева здоровенный диверсант с клинком в руке. Лейтенант выставляет блок, автоматом отбивая в сторону атакующую конечность, и наносит удар прикладом в живот. Немец складывается в поясе, и Зуев добивает его ударом в основание черепа, пониже среза глубокой каски в матерчатом маскировочном чехле. Короткий, неприятный хруст — и противник распластывается на земле. Но вывернувшийся откуда-то сбоку диверсант захватывает шею лейтенанта локтевым сгибом. Что-то холодное и одновременно огненно-горячее входит между ребрами, сбивая дыхание. Умирать обидно, но несравнимо обиднее то, что он столь бездарно подставился, пропустив нападение… Последним усилием лейтенант все же отпихивает врага и, заваливаясь на бок, выжимает спуск автомата, так и не выпущенного из рук. Короткая очередь бьет по глазам, ослепляя; толчки отдачи отзываются в ране короткой, злой болью. Не промазал: почти теряя сознание, Зуев видит, как падает и фашист – голова неестественно запрокинута, изуродованное ударившими в упор пулями лицо залито черной кровью.

В нескольких метрах сходятся в схватке ефрейтор Дашко и невысокий, под стать коренастому разведчику, фашист. Немец коротко отмахивается «98-К», не столько надеясь на успех, сколько прощупывая врага. Николай легко парирует удар своим карабином. Короткий лязг столкнувшегося оружия – стрелять бессмысленно, противники слишком близко друг от друга. Еще попытка, выпад, удар – и выбитая из рук хозяина немецкая винтовка падает под ближайший куст. Спустя мгновение летит в сторону и карабин ефрейтора – фашист тренирован ничуть не хуже. Остаются только ножи, которые оба выхватывают одновременно. Сдавленное дыхание, мат, оглушающий гул зашкаливающего пульса в ушах. Обмен ударами. Враг неплохо владеет ножевым боем, но и советского диверсанта тоже учили, и учили хорошо. Пятнадцатисантиметровое лезвие НА-40 сталкивается с вражеским клинком, укороченным и обточенным по обеим граням «маузеровским» штык-ножом. Предплечье дергает короткой болью, немец так же сдавленно шипит под нос ругательства: в удар оба вложили немало сил. Еще одна попытка, с тем же результатом.

«А вот так?» — сверкает в мозгу азартная мысль. Быстро присев, Дашко пропускает над головой очередной выпад, и подбивает противника под колено. Диверсант падает; ефрейтор тоже не удерживается на ногах. Ах ты, падла! Н-на, получи! Подкат, левое предплечье принимает на себя удар рабочей руки противника, и «финка» легко входит меж ребер врага.

- С-сука… твою мать… — хрипит тот отчего-то по-русски. На искаженных ненавистью и болью губах пузырится розовая пена, в призрачном лунном свете кажущаяся практически черной. – Ненавижу… падаль большевицкая… акххх…

Но обдумать или даже просто осознать столь странное поведение гитлеровца Дашко не успевает: откуда-то сбоку раздается гортанное «Achtung, Granate!». Спустя долю секунды продублированное отчаянным воплем замкомвзвода:

- Атас, граната! Ложись!

И тут же – гулкий хлопок взрыва. Короткая, бьющая по глазам, вспышка, фонтан выброшенных сгорающим аммоналом тусклых искр, противный визг срубающих ветки осколков над головой. Сдавленные стоны и мат – непонятно, на что рассчитывал бросивший гранату диверсант, но зацепило, похоже, и тех, и других…

Вывернувшийся откуда-то сбоку Евсиков пихает ефрейтора в плечо:

- Живой, Кольша? Цел?

Тот ошарашено мотает головой. Не потому, что контузило, а в смысле, что цел.

- Командир ранен, оттащи его! А я за Сидоровым метнусь, может, живой еще. Уходить нужно, пока эти не очухались! Пригнись!

Припав на колено, сержант дает по кустам недлинную очередь. Существующее в каком-то особом ритме сознание отмечет тусклые отблески вылетающих из затворного окна стреляных гильз, одна из которых ожигает щеку. Кто-то шумно падает в нескольких метрах, стонет на чужом, грубом языке. Впрочем, Дашко это уже не волнует: подхватив потерявшего сознание Зуева подмышки, он с усилием тащит его в темноту, каким-то чудом успев уцепить за ремень собственный карабин. А вот лейтенантского «Дегтярева» не видно, наверное, отправившийся на поиски Сидорова сержант подобрал.

Снова выстрелы, на этот раз из пистолета, звуки ударов и ругань на двух языках. Плохо, что темно – не видно, где враг. И хорошо, что темно – можно укрыться, уйти из прицела. Грохочет автоматная очередь, разведчик узнает характерный шелестящий звук немецкого МП-38/40, пару раз гулко бухает советский карабин. Где-то неподалеку, в сизой от порохового дыма темноте коротко вскрикивает от боли и сочно матерится, поминая в интересных положениях всех фашистских женщин и их непутевых сыновей, Евсиков. Похоже, замкомвзвода тоже зацепило.

- Zurück! Umgruppieren! – немецкого Николай практически не знает, только пару десятков намертво заученных фраз, но две этих коротких команды понимает прекрасно. Назад и перегруппироваться. Значит, сдрейфили, суки фашистские, значит, отходят! Вот и хорошо, замечательно даже. Пусть небольшая, но передышка. Жаль, своих погибших не забрать, придется оставить их в лесу…

Оторвавшись от противника на несколько сотен метров, поредевшая группа ненадолго остановилась. Нужно было оказать помощь раненым – а зацепило почти всех, кого сильнее, кого меньше. В короткой стычке потеряли двоих, Витьку Ивашутина, открывшего счет потерь, и радиста Гурама Арчелидзе, рядом с которым и рванула злополучная граната. Так что разведчики остались без связи – рация приняла на себя основной сноп осколков, придя в полную негодность. Увы, хватило и самому радисту, и оказавшемуся неподалеку лейтенанту Зуеву… Сколько погибло диверсантов, по понятной причине, точно известно не было, но, судя по всему, никак не меньше трех или даже четырех. Не считая раненых, поймавших в темноте свою пулю или осколок, разумеется.

Тяжело ранило только командира группы, получившего в схватке ножевое и осколочное ранения. Обе раны были плохие: вражеский пробил грудь, а осколок гранаты перебил плечевую кость, что сопровождалось сильным кровотечением. Кровь вроде бы удалось остановить; на грудную клетку наложили тугую повязку, используя оболочку медпакета, чтобы предотвратить попадание воздуха в травмированное легкое. Руку кое-как зафиксировали неким подобием лангеты из подручных материалов, от одного вида которой у любого медика волосы бы встали дыбом. В себя лейтенант так и не пришел, хоть и был, как ни странно, все еще жив…

Вырубленный ударом приклада Ванька Сидоров едва не попал в плен – в последний момент его в бессознательном состоянии вытащил на горбу Евсиков, получивший при этом свою пулю в руку. К счастью, «фашистский подарок» прошел навылет, не задев ни кости, ни крупных сосудов, так что жизни сержанта ничего не угрожало. Сейчас Сидоров уже немного оклемался и сидел, прислонившись к древесному комлю. Порой накатывала волнами тошнота, однако рвать больше было уже нечем: все, что было в желудке, он уже выблевал под ближайший куст. Евсиков же, белея в темноте свежей повязкой, старательно делал вид, что ему нисколечко не больно. Поскольку командиру – а сейчас сержант именно им и являлся — слабость показывать не положено.

Еще двое разведчиков, красноармеец Вилен Рогов и ефрейтор Николай Дашко, отделались легким испугом. Парочка синяков и царапин, понятное дело, не в счет – и хуже бывало. Особенно, ежели на других боевых товарищей поглядеть.

Но главным все-таки было не это: Рогов, практически не участвовавший в стычке с диверсантами, поскольку до того шел замыкающим, в последний момент ухитрился захватить пленного! Раненый немец то ли заплутал в темноте, то ли специально стремился отползти подальше от места схватки, но прихватил его разведчик без малейших хлопот и сопротивления. Как выразился, морщась от боли в перевязываемой руке сержант: «экой ты шустрый, боец! Повоевать не успел, зато как трофеи собирать, так первый».

И глядя на возмущенно вскинувшегося Вилена, добродушно пробасил в прокуренные соломенные усы:

- Да шучу я, шучу! Молодец, и как только в темнотище-то сориентировался. Жаль, фриц совсем плохой, вряд ли донесем… За такого пленника нам бы от командования особое уважение перепало, верно говорю.

Пленный и на самом деле был «плохим»: две попавшие в живот пули не оставляли особого шанса дотащить его живым. Разумеется, его тоже со всем тщанием перевязали, однако вряд ли это могло существенно помочь: раненый метался в бреду, периодически теряя сознание, и что-то негромко бормотал на своем языке. То ли мать звал, то ли ругался, то ли еще что — пойди, пойми?

Из стволов молодых деревьев и наскоро плащ-палаток соорудили пару носилок-волокуш, собираясь погрузить на них раненых. Вот только одни из них не понадобились – младший лейтенант Зуев умер, так и не придя в сознание, еще до выхода. Уложив завернутое в плащ-палатку тело командира под корнями гнилого выворотня, и присыпав его прелыми листьями и землей, двинулись прямиком к Луге, стремясь оторваться от возможного преследования. Евсиков прекрасно понимал: в покое их немцы не оставят. Поскольку, как только разведчики доберутся до своих, вся их секретность пойдет псу под хвост. Ведь не просто ж так диверсанты по лесу шлялись, вблизи стратегического объекта? Ясное дело, не просто…

Конечно, потрепали немчуру неслабо, как минимум, вдвое проредив группу, но и того, что осталось, могло хватить. Поскольку под его командованием нынче аж два полноценных бойца, плюс они с Ванькой, каждый едва еще на половинку тянет. Один однорукий, второй на всю башку ударенный, еле бредет, бедолага. И глаза со стороны в сторону плавают, словно у сильно пьяного. Итого, три. В сумме, так сказать. Плюс раненый на руках, с которым быстро по лесу – да хоть бы и по дороге! – никак не побегаешь, здоровый, гад…

Через полчаса сделали небольшой привал, позволяя вымотавшимся «носильщикам» и контуженому Сидорову немного передохнуть. Перед выходом сержант отправил Рогова на полсотни метров назад, приказав установить парочку минных ловушек из оборонительных гранат и мотка бечевки. Способ пока что в армии не шибко известный, но весьма эффективный против живой силы, особенно ночью, когда практически невозможно разглядеть, что находится под ногами (не пойдут же преследователи с фонариками в руках!). Евсикову же о подобной возможности использования самой обыкновенной Ф-1 рассказал старый товарищ, прошедший всю Финскую войну от первого до последнего дня. Если фрицы попрутся по их следу – а они наверняка попрутся, поскольку четверо людей с носилками в руках просто не могут пройти, не оставив никаких следов, — будет им сюрприз. А то и парочка, ежели не гуськом пойдут…

Минут через двадцать позади глухо бумкнуло. И Евсиков, тяжело вздохнув, снова остановил группу. Отвел в сторону Дашко с Роговым и помолчал, собираясь с мыслями. На душе было паршиво. Но он обязан был поступить именно так.

- Вот что, братцы, до реки еще как минимум верста, а то и поболе. Не оторвемся мы от них такими темпами. Задержать нужно.

- Да брось ты, Степан Михалыч, все и так понятно, — пожал плечами ефрейтор. – Что ты с нами, как с дитями неразумными? Придержим фрица, пока вы до реки добежите, не сомневайся. Главное, патронов да гранат побольше оставьте, вам они уже без надобности.

- Кто со мной останется, сами решите? Или приказать?

- Так оба и останемся, — быстро переглянувшись, пожали плечами разведчики. – А то из вас, тарщ сержант, какой сейчас боец? Одна рука работает, еще и колено, вон, раскровянили…

- Отставить! — негромко прошипел тот. — Стрелять смогу, и ладно! А ничего иного и не нужно. Один из вас пленного должен помочь тащить.

- Левой рукой? – иронично хмыкнул Дашко, в глазах которого, впрочем, не было ни капли веселья. Только тоскливое понимание того, что предстоит сделать.

И тихонько добавил:

- Не дури, Михалыч, не боец ты нынче. Гранату — и ту не кинешь, себе под ноги разве что, чтобы живым не сдаваться. Кто его знает, сколько этих гадов уцелело да за нами идет? Не сдержим сейчас – все поляжем, и наши про диверсантов не узнают. Получится, зазря группа полегла, а? Так что извини, командир, но ты нам сейчас не приказ. Оба останемся, верно, Вилен? А немца вы с Ванькой как-нить да дотащите, не на волокуше, так под руки возьмете, ему уж без разницы. Да и с чего ты решил, что мы с Вилькой помирать собрались? Окоротим фашиста – и дернем за вами на всех парах. Ну, чего молчишь? Времени край…

- Добро, — непослушными, будто внезапно отказавшимися подчиняться воле хозяина, губами буркнул Евсиков, кивая. – Коль так, тогда и медлить не стоит. Рогов, за мной, боеприпасы заберешь…

Пленный умер, когда в километре за спиной загрохотали первые автоматные очереди.

Спустя еще полчаса двое разведчиков, один сильно хромающий на левую ногу, другой раскачивающийся из стороны в сторону при каждом шаге, были остановлены окриком охранявшего подходы к переправе часового…

****

- Значит, шлемы у диверсантов самые обыкновенные, как у пехоты? – переспросил Кобрин, бросив на командира разведбата быстрый взгляд. Майор едва заметно кивнул в ответ. – И одежда тоже? Камуфляжные маскировочные куртки, рисунок в виде изломанных пятен трех цветов, я верно понял?

- Так точно, товарищ полковник, — устало кивнул Евсиков. – На касках у них, правда, еще чехлы были натянуты, тоже пятнистые. С ремешками специальными, чтобы ветки или листья можно было закрепить, для маскировки.

- А обувь? Ботинки или сапоги?

Сержант на несколько секунд задумался, морща лоб и припоминая:

- Вроде бы сапоги… да, точно, сапоги, но не у всех! У троих или четверых ботинки были.

- Описать можете?

- Да чего их описывать, обычные ботинки, — удивился разведчик. – Ну, может немного повыше, чем наши.

- Шнуровка спереди?

- Где ж ей еще быть? – сержант удивился еще больше, тут же понимающе хмыкнул:

- А, понял, товарищ полковник, о чем вы. Нет, не прыжковые то были ботинки. Хоть их нам только на картинке и показывали, но я б не ошибся, коль вживую увидал. Обычные, точно. И экипировка на ту, что парашютисты пользуют, тоже не похожа. Да и автоматы только у троих были, остальные с карабинами шли. А с карабином с самолета сигать как-то неудобно… 

- Благодарю за наблюдательность, товарищ сержант, — кивнул Кобрин, не став уточнять, что гитлеровские парашютисты, как правило, десантируются без оружия, которое сбрасывается отдельно, в специальных контейнерах. – Добро, с этим понятно. Что про пленного рассказать можете?

Красноармеец помедлил, собираясь с мыслями:

- Да ничего особенного, пожалуй. Обмундирован и вооружен, как и остальные. Планшетки при нем не имелось, званием не вышел. Личных документов – тоже. Он большую часть дороги вовсе молчал, поскольку сильно раненый был. Так, стонал изредка, бормотал что-то по-своему, но не разберешь, что именно. А после так и вовсе замолчал, поскольку помер.

- Тарщ сержант… разрешите обратиться… к товарищу… полковнику… — делая между словами заметные паузы, внезапно произнес Сидоров, не проронивший до того ни слова.

- Разрешаю, — кивнул Евсиков.

- Товарищ полковник… он… ну, раненый этот… не немец он.

- Не немец? – теперь настало время удивляться уже Кобрину. – А кто?

- Думаю… из Прибалтики он родом… возможно, литовец… точнее не скажу…  

- Уверен? Настолько хорошо знаешь их язык?

- Никак нет… языка не знаю… так, несколько слов. Просто работал… до войны на заводе… с парнем… из Литвы… дружили с ним. Валдисом зовут… Так что… узнать сумею… на немецкий… не похож. Я пленного… тащить помогал… когда к реке шли… потому и расслышал…

- И что он говорил? Хоть что-то разобрал?

- Почти ничего… Сначала вроде мать звал… или не мать, не знаю… потом ругался… еще имя женское называл… какое, не запомнил… все…

- Молодец, боец! – искренне сообщил Кобрин. – Ты даже сам не знаешь, какой ты молодец! Больше никто ничего добавить не хочет?

Сержант на миг замер, словно решая, стоит ли говорить, и это не укрылось от внимания Кобрина:

- Что такое, Евсиков? Вспомнили что-то? Ну, не стесняйтесь. Докладывайте, слушаю!

- Виноват, товарищ полковник, позабыл сообщить товарищу майору, когда докладывал, — разведчик выглядел смущенным. – Совсем из головы вылетело, сильно рука болела, да и шибко быстро все произошло. Не вспомнил вовремя, виноват…

- Да не тяни ты резину, сержант! – рявкнул комдив, теряя терпение. – Ну, так что ты там вспомнил-то?

- Мы, когда с немцами в рукопашной сошлись, один по-нашему выматерился. Ну, когда Колька его в нож взял, он и заорал, от боли, видать. По-русски, в смысле, заорал. Предатель, видать, перебежчик какой.

- По-русски, значит? – задумчиво протянул Сергей. – Очень хорошо. Замечательно даже. Что-то еще?  

- Никак нет.

- Благодарю за службу, бойцы. Как с фашистом разберемся, представлю всю группу к правительственным наградам, и живых, и… героически павших. А пока — выздоравливайте. Война не сегодня, и не завтра окончится, так что повоюете еще. Товарищ майор, прошу за мной.

Поднявшись с табурета, Сергей быстрым шагом покинул помещение. Пока спускались с крыльца и шли к машине, комбат молчал, затем не выдержал:

- Разрешите вопрос, товарищ полковник?

- Хочешь узнать, почему я его молодцом назвал? И все такое прочее? Отвечу. Собственно, ты и раньше хотел об этом спросить. По имеющимся у меня данным в районе действуют диверсанты полка «Бранденбург-800». А именно — восьмая рота второго батальона, командир – обер-лейтенант Граберт. Состав роты смешанный, фрицы часто так делают, комплектуя свои диверсионные подразделения не только чистокровными немцами, но и местными националистами или, к примеру, белоэмигрантами и их потомками, знающими язык той местности, где предстоит вести боевые действия. Так было при вторжении во Францию, и перед кампанией на Балканах. Ну и, разумеется, во время нападения на Советский Союз.

Например, первый батальон, действующий в полосе наступления группы армий «Юг», частично укомплектован украинцами, а третий – группа «Центр» — белорусами и поляками. Ну, и русскими, разумеется, например, бывшими белогвардейцами или их потомками. А у нас тут, как я уже упоминал, действует второй батальон, в составе которого есть остзейские немцы и прибалты, в частности, как раз выходцы из Литвы. Твои разведчики, как я понимаю, с их предварительной пешей разведкой столкнулись. А вот те, что на мост пойдут, уже наверняка в нашей форме и с нашим оружием будут.

- Не знал, — пробормотал разведчик, бросая на комдива более чем задумчивые взгляды. – Но откуда…

- Вот когда до командира дивизии дослужишься, тогда и у тебя будут свои источники информации, — усмехнулся Сергей, садясь на заднее сиденье «эмки». – Поехали, время.

- Значит, никогда, — поддержал шутку комбат, усаживаясь рядом. – Поскольку в штате Красной Армии разведывательные дивизии не предусмотрены. Товарищ полковник, а то, что вы про захват моста говорили – тоже из ваших источников?

- Тоже, — не стал вдаваться в ненужные подробности Кобрин. Да и что он сможет объяснить? – Плюс элементарная логика. Пояснить?

- Если можно.

- Вот сам рассуди, майор: в районе, где расположен стратегически-важный мост, обнаружены диверсанты противника. Что это означает? Если отбросить все маловероятные варианты, останется только одно – они должны его захватить. Целехоньким, иначе просто смысла нет.

- А про трофейную технику откуда?

- Да примерно оттуда же, — хмыкнул комдив. – Меня ведь как учили: хочешь просчитать действия противника, прикинь, как бы сам поступил в этой ситуации. Потому я, командуй диверсантами, сделал именно так: взял бы что-то узнаваемое издалека, бронеавтомобиль, грузовик или танк, поставил снаружи на подножку того, кто по-русски отлично шпарит, и пер вперед. Крича при подъезде к мосту нечто вроде: «тревога, срочно мне командира позовите, да где ж он, мать вашу, так ее перетак, вы что, не видите, что я спешу» — ну, и так далее. Согласись, отвлекает внимание? Но танк неудобен, шумит сильно и едет медленно, да и обзор из него никакой, потому броневик или грузовая машина лучше. Да и не ездят танки поодиночке, сразу подозрение вызовет. Танки я бы подогнал к мосту чуть позже, для окончательного захвата плацдарма. Минут через семь-восемь от начала боестолкновения.

- Почему?

- Раньше опасно, слишком большая колонна гарантированно насторожит охрану. Но и тянуть дольше десяти-пятнадцати минут нельзя, за это время диверсантов, как бы профессионально они не были подготовлены, могут просто перебить. Логично?

Гареев осторожно кивнул, обдумывая услышанное.

- Так точно, товарищ полковник, логично.

- Теперь дальше: бронеавтомобиль, конечно, хорошо, особенно пушечный. Башенная сорокапятка против ДЗОТа или пулеметного гнезда – самое то. Даже для долговременных укреплений опасен, если прямиком в амбразуру осколочным засадит. Но сколько в него людей влезет? Трое, максимум четверо. Маловато. А для захвата моста нужно хотя бы пару десятков, а лучше целый взвод. Не пешком же им следом идти? Значит, необходим транспорт. Грузовой автомобиль удобнее всего, особого внимания не привлекает. Зато в кузове, особенно тентованном, можно легко отделение бойцов в полной выкладке разместить, а то и больше. Потому, грузовик или парочка даже удобней, чем бронемашина. А пулеметы при должной сноровке можно и гранатами подавить. Ну, тоже логично?

- Вполне, — по выражению лица комбата Сергей не мог понять, насколько его удовлетворило объяснение, но выглядел тот весьма задумчивым. – Вы, товарищ комдив, так рассказываете, словно наперед знаете, что немец предпримет. Разрешите последний вопрос?

Дождавшись кивка, спросил:

- Товарищ полковник, а почему вы диверсантов «паршими» назвали?

- Не «паршими», а «паршами», Рустам. Это сокращение такое разговорное, просто ты его раньше не слышал. Первые буквы от слова парашютист. Ну, или другой вариант — «парашютист-шпион». Понятно?

- Так точно, теперь понятно.

- Вот и ладно. Все, помчали в штаб…

Новые книги
Яндекс цитирования